Казнить нельзя простить

Гермиона проснулась от того, что солнце ярко било ей в глаза, и от настойчивого стука в дверь. Вчера она до позднего вечера корпела над очередным переводом, в перерывах размышляя, как поступить с Гарри. Несколько раз она сама порывалась к нему пойти, но останавливала себя. Она купила себе блокнот и записала там все аргументы за и против Гарри, вспоминая, как часто крестраж владел его разумом. И против были только те строчки, в которых Гарри либо проявлял заметную тупость, либо не был откровенен. Осознав многое из того, на что закрывала глаза раньше, она решила, что готова с ним поговорить. Но он на удивление не объявлялся. Воспоминания об умопомрачительном соитии сводили её с ума. Она столько раз просмотрела их в Омуте памяти, но собственная рука и близко не подводила её к разрядке, и потому она спрятала Омут поглубже в шкаф, решив, что и изнасилование она больше просматривать не будет. Вскоре Гермиона не выдержала и сама появилась у него в больнице. Она долго смотрела в круглое окошко за его работой.       — Может быть, что-то передать мистеру Поттеру? — поинтересовалась медсестра, когда Гермиона подошла к стойке.       — Да, пожалуйста. Передайте, что здесь Гермиона. И как там закон о магглорождённых волшебниках?       — Теперь профессора из Фордрайо будут приходить к детям в возрасте двух лет. Это даст возможность родителям свыкнуться с мыслью о волшебстве, — прозвучал голос Гарри. Он стоял в белом халате, совершенно серьёзный, измотанный, и держал перед ней открытую дверь. Она улыбнулась медсестре, шмыгнула в проход и вскоре оказалась в тёмном чулане, по периметру стояли полки с папками, а в углу огромная урна. Внезапно Гермиона ахнула, когда в воздухе возник фонарик. Такой она когда-то делала для себя, чтобы читать в темноте.       — Ты помнишь?!       — Я всё помню. Они смотрели друг на друга в призрачном свете фонарика, который как лёгкий светлячок освещал окружавшее их тесное пространство. Гарри отложил палочку на ближайший стеллаж, и Гермиона, помедлив, сделала так же.       — Ты выглядишь уставшим, — заговорила она тихо.       — Работы много. Если ты хочешь обсудить…       — Нет, — помотала головой Гермиона и, немного поколебавшись, начала снимать с себя туфли, брюки и тунику, оставаясь в одном простом белом бельё. — Я ещё не готова говорить. Гарри не отрываясь осматривал всё её тело — от вздымающейся груди, до стройных ног — в мерцающем свете.       — И не надо. Их дыхание перемешалось. Он склонился и через ткань коснулся губами её жаждущей ласки груди. Руками он огладил её тонкие плечи и стянул лямки бюстгальтера, не прекращая ласкать соски языком. Руки Гермионы потянулись к его халату, стягивая его с плеч и тут же расстёгивая рубашку, касаясь плоского живота. Она сразу взялась за пряжку ремня и лихорадочно задёргала её, не зная, как расстегнуть. Гарри усмехнулся и притянул её к себе, руками сминая ягодицы, а губами впиваясь в шею. Страсть сжигала их обоих, и они счастливы были гореть в ней настолько, что не заметили медленного стука деревянной трости. Внезапно дверь коморки распахнулась, заливая её ярким больничным светом. Они испуганно отпрянули друг от друга, как нашкодившие школьники, а в проёме вырос темноволосый небритый мужчина с тяжёлым взглядом синих глаз и тростью в левой руке. Он хромал на одну ногу. Даже не посмотрев на них, выкинул какие-то папки в мусор и вышел. Но вдруг обернулся и сказал Гарри:       — Мистер Поттер, если вы хотите посмотреть, как будут сращивать внутренние органы, то будьте в операционной через... скажем, десять минут. И ещё... У вас двоих много общего — вы оба идиоты. Вот только разбирайтесь в спальне, а не здесь. Гермиона ошеломлённо смотрела вслед человеку с тростью, и вдруг червячок осознания закопошился у неё в мозгу.       — Это Грегори Грейсон! Я так много о нём читала. Ты у него практику проходишь?       — Мерзкий ублюдок, — выплюнул Гарри и с сожалением посмотрел на полуобнажённую Гермиону. Она вдруг хихикнула.       — Хуже профессора Снейпа? Гарри задумался и отрицательно покачал головой.       — Этот гений диагностики проклятий, а Снейп был просто обиженным мальчиком. Гермиона кивнула и начала одеваться. Гарри тоже натягивал халат обратно, бурча себе под нос, что лучше бы он натягивал не что, а кого...       — Как ты попал к нему?       — Рассказал свою историю. Гермиона удивлённо на него посмотрела и спросила:       — Всё?       — Да, и о тебе тоже. Она прикрыла глаза от стыда и протяжно вздохнула.       — И что он сказал? Гарри внимательно взглянул на неё и подал сумку.       — Что если я хочу изменить свою жизнь, то должен действовать, вместо того, чтобы искать оправдания, запираться и притворяться счастливым... Настойчивый стук в дверь повторился, Гермиона застонала и откинула одеяло. Протерев ладонью лицо, словно это могло стереть её заспанный вид, она надела мягкие шлёпанцы в виде рыжих котиков — своего она так и не решилась больше завести — и пошла смотреть, какой идиот так рано решил её побеспокоить. «Если это Гарри, — подумала она, — то пусть катится на все четыре стороны, я ещё не готова… Стоп! А если это и правда Гарри?» Она шагнула к зеркалу, на ходу расчёсывая пальцами спутанные пряди волос, но резкий окрик за дверью и тяжёлый стук заставили её замереть на месте.       — Открывай, Гермиона!       — Генри? — удивилась она. Своих родителей Гермиона уже давно называла только по именам.       — Привет! Гермиона улыбнулась своему отцу и матери, бледность лица которой могла сравнится разве что с Малфоевской. Она смотрела на Гермиону как на привидение, тогда как взгляд Генри способен был убивать огнём, который в них полыхал. Странно было, что и руки у него окрашены царапинами и припухлостями, но природная деликатность не позволила Гермионе задать вопросы об их состоянии, и она просто отошла с порога, пропуская их внутрь. Они первый раз были у неё, хоть и знали адрес. Она, пожалуй, уже смирилась, что останется для них просто другом. Главное, что они были живы и здоровы. Это заставило её обратить внимание на то, куда смотрит Марджери. Гермиона резко прошла к книжной полке, чтобы опустить фотографию. Единственную, где она была с родителями. Как только она развернулась, то наткнулась на затравленный взгляд своей матери, которая тут же подошла к ней и взяла фотографию в руки.       — Это… — подала было голос Гермиона в попытках объяснить композицию.       — Это мы снимали за год до прихода профессора МакГонагалл, — вдруг заговорила Марджери и разрыдалась, Гермиона стояла не шелохнувшись, переводя взгляд с бледной матери на пылающего гневом отца. — Ты была такой деловой, знала буквально всё обо всём. Наставляла нас. Как правильно и как неправильно. А потом вдруг замолчала. Волшебный мир… Я его ненавижу! Он изменил тебя! Ты перестала с нами разговаривать, ты стала называть нас…       — Магглами! — рыкнул Генри, сжимая кулаки. Гермиона ощутила, как комок боли из самого сердца поднимается в горло, и из неё вырвался горький всхлип.       — Мама!       — Дочка! Они обнимались, сжимая друг друга в объятиях, словно в опасении вновь потерять друг друга, и плакали навзрыд.       — Я думала, что потеряла вас…       — Мы всегда были там, мы всегда ждали нашу маленькую умную девочку. Гермиона, как ты могла так с нами поступить? Генри не плакал, но в уголке его глаза сверкнула слеза, и он резким движением руки смахнул её.       — Ты не имела права стирать нам память.       — Я хотела защитить вас, вас бы убили! — воскликнула она.       — Ты могла уехать с нами, — горько произнесла мама, взяв лицо Гермионы в свои руки и вглядываясь в родные карие глаза. — Девочка моя, сколько же ты пережила, — она снова обняла её.       — Я не могла, я должна была помочь Гарри, — ответила Гермиона.       — А он тебя за это изнасиловал! — прорычал Генри.       — Что? Откуда вы знаете? — вскинулась Гермиона и покраснела.       — Он сам сказал! Если бы у меня было оружие, я бы застрелил его!       — Папа, — улыбнулась сквозь слёзы Гермиона. Он всегда был готов оторвать за неё голову любому, и это стало одной из причин, почему она перестала быть с ним откровенной.       — Этот паршивец вытащил мой пистолет, а потом и вовсе спрятал все ножи, перед тем как дать нам это зелье.       — Гарри? Вы уверены? — не поверила Гермиона.       — Гарри Поттер. Как ты это пережила? — мать сжала её плечи. — Он сделал тебе больно? Ты была у психолога? Гермиона отрицательно покачала головой, не зная, как объяснить то свое состояние, но родители ждали ответа, а Генри даже перестал метаться по маленькой квартирке и сел в кресло.       — М-м-м... Я не знаю, — спокойно заговорила Гермиона. — Больно не было, ну... почти. Просто сам факт, что это был Гарри… Тот самый мальчик, лучший друг… Это ошеломило меня, как удар под дых. Был бы это кто-то другой — да даже Рон! — я бы просто убила его на месте, но Гарри я не могла причинить вреда… Не после того, что мы пережили вместе.       — Но он почему-то об этом забыл!       — Он не забыл, просто на него воздействовал крестраж и то, что он узнал накануне…       — Это его не оправдывает!       — Я знаю, знаю, и я так считала, — объясняла Гермиона, заламывая руки, пока мать поглаживала её по голове. — Но прошло время, и я осознала… Многое осознала.       — Ты всегда любила его, — вздохнула Марджери. — Нам так казалось.       — Получается, так… Но не это заставило меня кое-что понять. Постойте! — Гермиона прервала вдруг свой монолог и встрепенулась. — Значит, он принёс вам зелье, он врач, и это значит... — озарение пришло мгновенно, и она рассмеялась. — Он жил здесь, чтобы помочь мне, он ненавидит зелья, но всё-таки создал состав, который и восстановил вам память.       — Он сделал это, чтобы ты его простила. Эгоист! — прорычал Генри.       — Ну, конечно же, для этого, — Гермиона закусила губу, ощущая, как волна безмерной благодарности поднялась в ней, сметая всю обиду и боль. — И теперь вы снова со мной.       — Ты так просто простишь его?       — Просто? — рассмеялась Гермиона и решила перевести тему: — Так как он дал вам зелье? Когда? — она посмотрела на часы. Было одиннадцать утра.       — Сегодня, — начала рассказывать Марджери, — он пришёл к нам, как работник газовой службы. Он был в форме, как полагается, и даже предъявил именное удостоверение. Очень находчивый молодой человек. Генри фыркнул.       — Потом он напросился на чай… Не знаю, что он нам подлил и как, — Гермиона на этих словах покраснела, думая, как часто она и сама так делала, — но мы совсем скоро всё вспомнили.       — Я хотел выпороть тебя! Правда, сначала убить его, а потом уж и взяться за тебя, но тем не менее!       — Да, он нам сразу всё рассказал, как на исповеди. Защищал твой поступок. Извинялся. Гермиона хихикнула, представляя эту картину.       — Я избил его, кстати, — похвалился Генри, показывая кулак, на костяшках которого алели свежие ссадины. — Если бы Марджери меня не остановила, я бы его и по яй…       — Генри! Папа! — одновременно закричали женщины и рассмеялись.       — На самом деле, я была не против, — весело сказала Марджери, снова обнимая Гермиону, — но я так хотела скорее тебя увидеть.       — И выпороть! — напомнил Генри.       — Значит, он теперь врач? — миролюбиво поинтересовалась Марджери, а потом подошла к мужу и, успокаивая, взяла его за руку да подтолкнула к Гермионе.       — Врач, — тихо ответила она, не веря своему счастью. — Папа, прости меня. Он обнял её. Большой и надёжный. Она снова почувствовала себя маленькой девочкой — так спокойно ей стало. В Хогвартсе она почти утратила это чувство, пока не подружилась с Гарри, но и он в итоге отобрал его.       — Мелковат он у тебя, — пробурчал басом отец, потом взял её за плечи и посмотрел в заплаканные глаза. — Сказал, что любит тебя, но ты всё равно не прощай его слишком быстро. Хотя, конечно, я тоже ему благодарен. Гермиона удивилась, но сейчас ей не хотелось говорить о Гарри, и она снова обняла отца. Ей так много надо было рассказать и спросить. А Гарри… Благодарность к нему была безграничной, и они обязательно поговорят, а потом… Потом всё будет хорошо, теперь она в это верила.       — Надеюсь, мы едем в Англию? Эта жара меня доконает, — подала голос Марджери и начала привычно складывать разбросанные везде книги в аккуратные стопочки. — У тебя всё так же повсюду книги, — по-доброму пожурила она.        — О, да, — подтвердила Гермиона. — Хочу домой! — и счастливо рассмеялась, впервые позабыв страхи и обиду.