Memories

*** Если бы Шан Цинхуа попросили составить рейтинг самых невезучих людей в мире, на первом месте стоял бы он сам. На второе он поставил бы Шэнь Цинцю, а третье делили бы цундере с неразделенной любовью Лю Цинге и вечно одинокий Юэ Цинъюань. Потом, подумав, Цинхуа составил бы отдельный список для демонов и на первое место впихнул бы Ло Бинхэ, который бегал хвостиком за Цинцю, выпрашивая каждую каплю внимания. Со стороны выглядело забавно, но Цинхуа подозревал, что Цинцю и Бинхэ на самом деле совсем не весело. Ему самому тоже было не до смеха. Горный лорд Шан Цинхуа медленно снимал с себя одежду, готовясь к омовению. Горячие источники на горе Аньдин были негласной тайной и несомненным преимуществом. Ученики и заклинатели делали все возможное, чтобы никто не узнал о таком сокровище их горы. А не то — обернуться не успеешь, как на горе уже не продохнуть от посетителей. Цинхуа усмехнулся своим мыслям, сбрасывая нижние одежды. Да, пожалуй, возможность наслаждаться своими собственными горячими источниками примиряла его с реальностью. Жестокой реальностью, созданной его собственными ошибками. Медленно он коснулся груди. Ее пересекали три широких сужающихся к концу шрама. Будто от чьих-то когтей. Грудина слабо заныла, словно тело вновь вспоминало, как чья-то жесткая когтистая рука небрежно ударила, отбрасывая прочь. Тогда ему переломали половину ребер и грудину. Одно легкое чуть не было проткнуто, и нормально дышать Шан Цинхуа смог только через две недели. Если бы не случайно проходивший мимо заклинатель, который спас его… Он бы умер всего через год после того, как попал в свою же новеллу. На редкость глупый финал, не так ли? Но Цинхуа не только выжил, но даже сумел дойти до школы Цанцюн. И в последствии стать горным лордом. Не в последнюю очередь это было благодаря направляющим пинкам Системы; но и его искреннее желание встретить одного человека заставляло двигаться вперед. Шан Цинхуа опустился в воду по шею. Волосы были заколоты высоко, но несколько прядей выбились из пучка и прилипли к шее, темными змейками спускаясь под воду. Он блаженно улыбнулся. Во дворце Мобэй-цзюня, где он проводил достаточно много времени, было хорошо. Даже уютно, несмотря на холод. Но порой хотелось вот такого обволакивающего тепла. Интересно, накидка Мобэя теплая? Если в нее завернуться, будет тепло? Цинхуа сильно покраснел, опустившись в воду по нос. Не ему о таком мечтать. Вряд ли выпадет шанс хотя бы просто дотронуться до края одежды его короля, не то что насладиться его теплом. И надо же было описать Мобэя именно таким — холодным, высокомерным, идеальным. Идеальным для него. Можно сказать, прописывая Мобэя, Шан Цинхуа поддался своей слабости и описал персонажа, который полностью соответствовал его мечтам и желаниям. Кто же знал, что он попадет в мир своей новеллы, в не самого любимого персонажа, которого убил руками своего идеала? Шан Цинхуа не любил холод. Он любил тепло, уют, ламповую атмосферу, когда есть плед, чай, кот и ноутбук с недописанной главой. И думал, что приключения, холодные идеальные демоны, от одного взгляда на которых замирает сердце, сражения и заклинательские будни останутся только в его фантазиях. Но — пальцы привычно скользнули по шрамам — фантазии порой становятся реальностью. Например, тяжелое детство любимого персонажа. Или твое собственное. На страницах выглядело отчасти благородно, что герои страдали, превозмогали, боролись… А в жизни все иначе. Тяжелое детство — это изнуряющее чувство голода, холод, злые люди, которых раздражал бездомный оборвыш, злые собаки, словно желающие обглодать твои несчастные кости. И не имеет значения, что в будущем ты станешь заклинателем и лордом. Сейчас ты — голодный и бездомный мальчишка, что пытался украсть у булочника хотя бы кусочек хлеба. Шан Цинхуа не раз и не два проклял себя за свою же писанину. Позже, освоившись, он вспомнил о том, что попадание в свою новеллу грозит встречей с персональным идеалом. И даже довольно скоро. Ведь Цинхуа сам написал, что дядя Мобэй-цзюня вышвырнет будущего короля в человеческий мир в надежде, что тот погибнет. А по возрасту они с демоненком почти равны, значит, Цинхуа сможет встретиться и, наверное, даже помочь Мобэю. Может, это ему зачтется и Мобэй его не убьет. Все лицемерные надежды вымело из головы будто веником, когда он встретился взглядом с перепуганными, затравленными синими глазами. Синими-синими, такого цвета Цинхуа даже представить не мог, хоть и сам написал, что они синие, холодные и прекрасные, эти глаза. Только он не описывал реальность. А в реальности маленький демоненок — тот же ребенок, которого выдернули из привычного дома в совершенно иной, пугающий мир. Он напуган, он совсем малыш, но его уже могут убить заклинатели. Он банально мог умереть от холода, болезни или пострадать от людей или тех же собак. Тогда Шан Цинхуа проклял себя еще раз. За детство Мобэй-цзюня. И протянул руки к демоненку. Почти три месяца он присматривал за ним. Кормил, разговаривал с ним — хотя Мобэй ни разу не промолвил ни слова, — по ночам обнимал, делясь своим скудным теплом. Старался развеселить. Чувствовал себя старшим братиком — почти счастливым. Потому что синие глаза немного теплели. Потому что угрюмый ребенок смотрел на него с толикой надежды, цеплялся за его руку своей холодной ручкой и жался по ночам, трогательно обнимая. Это были прекрасные три месяца. Шан Цинхуа тогда по-прежнему голодал — даже еще более люто, ведь приходилось кормить еще и Мобэя, страдал от холода и собак. Но на губах сама собой возникала улыбка. Словно самое настоящее детство. Прервавшееся взмахом когтистой руки отца Мобэй-цзюня, который пришел за своим наследником. И которому было плевать на тощего человеческого ребенка, спавшего в обнимку с его сыном. Шан Цинхуа медленно вышел из воды. Осторожно переступил на скользких камнях — в прошлый раз он сильно упал, подскользнувшись, следует быть осторожным. Под многослойными одеждами спрятались и три шрама на груди, и едва заметные следы от собачьих укусов. К сожалению, Мобэй-цзюнь его не узнал. Синие глаза остались ледяными, холодный приказной тон не потеплел ни на градус. Король севера не показал, что узнал в Цинхуа человеческого ребенка, что помог ему в детстве. Шан Цинхуа не решился напомнить ему. Что напоминать, о чем? О тяжелом детстве? Наверняка Мобэй решил как можно скорее забыть о том прошлом. Шан Цинхуа вполне мог бы это понять. Порой ему действительно хотелось — как в детстве — обнять, взять за руку, погладить по голове. Это странно, потому что Мобэй сейчас выглядит старше, мощнее, выше, в конце концов. Сильнее. И то детское наивное желание защищать и оберегать - такое глупое. Шан Цинхуа мягко и грустно улыбнулся, заколол волосы повыше. Увы, но все его мечты на этот раз останутся лишь мечтами. *** Мобэй-цзюнь ни за что никому не рассказал бы свой самый страшный кошмар. То, что снилось ночами. То, что было отпечатано в памяти каленым железом. Резкий вскрик, рывок; лежавшего рядом теплого, мягкого, доброго мальчика отбрасывает в сторону. Мобэя подхватывает на руки отец, и с одной его руки капает теплая кровь. Последнее, что Мобэй успевает увидеть прежде, чем отец шагает в портал, - неподвижное худое тельце. А вокруг расплывалось алое пятно. Люди — хрупкие, слабые создания. Их очень легко сломать, позже Мобэй-цзюнь сам убедился в этом. Люди — ничтожные и жалкие. Так твердили ему с самого детства. Они годны только на то, чтобы быть пищей. Или рабами. Но тот ребенок, что первым ему встретился в человеческом мире, не был ни ничтожным, ни жалким. Мобэй плохо запомнил его лицо — какими-то отрывками. Карие глаза, прищуренные в улыбке. Сама улыбка — широкая, светлая. Теплые тонкие ручки — как веточки. Мобэй старательно хранил в памяти их прикосновения. К нему больше никто и никогда так не прикасался. Осторожно, нежно, заботливо. Голос — высокий, звонкий. Мальчик постоянно с ним разговаривал, что-то рассказывал, часто смеялся. Мобэй гораздо позднее понял, что тот ребенок заботился о нем в ущерб себе. Недоедал, рисковал, чтобы добыть немного еды. Наверное, ему было бы проще одному. Но он даже и не думал бросать Мобэя. Все предают. Никому нельзя верить. Так учили его с детства. Так учила сама жизнь. Но тот ребенок… Мобэй хотел бы его забрать. Он бы вернул долг. Он бы позаботился о нем в ответ. Избавил от голода и лишений, дал бы возможность смеяться от всей души и никого не бояться. Мобэй-цзюнь не был излишне самоуверен: без того мальчика он бы погиб тогда. И он не тешил себя ложными надеждами. После того удара хрупкий, слабый ребенок не выжил бы. Никак. Рывок, громкий вскрик. Кровь на когтях, кровь вокруг хрупкого тела. Мобэй-цзюнь так и не простил этого отцу. Сейчас он — Король Севера. Один из высокопоставленных лордов демонов. У него множество слуг, все лорды и леди его угодий склоняют перед ним головы. «Мой король». Почему-то именно этот человек вызывает странные чувства. Шан Цинхуа. Может, дело в схожести с тем мальчиком. Может, дело в том, что Шан Цинхуа тоже остается рядом — несмотря ни на что. Мобэй отталкивал его, порой был жесток. А Цинхуа, дрожа от страха и холода, робко бросает короткие взгляды, шагая рядом. Не похоже, что он скитался в детстве в трущобах. Он больше похож на какого-нибудь младшего сына купца или аристократа. Слишком знатный, чтобы быть чернью. И слишком низкое положение, чтобы легко добиться вершины. Таким только и остается, что идти в заклинатели. Некоторым вот везет стать лордами. Или даже слугами демонических королей и шпионами. Сейчас, конечно, все не так трагично. Мир между людьми и демонами установлен, худо-бедно, но все же… А гарантами являлись Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа. И Мобэй-цзюнь подозревал, что Ло Бинхэ из кожи вон вылезет, но сделает лорда Цинцзин своим супругом. А Шан Цинхуа… Просто и незатейливо прибрал к рукам всю хозяйственную часть управления замком, легко наладил контакт с управляющим, легко сократил расходы втрое. Наверное, опыт работы на пике Аньдин сказывался. Не то чтобы Мобэю было это важно, но вид деловито снующего по замку Шан Цинхуа, периодически докладывающего ему, с жаром объясняющего что было сделано, а что еще будет, вызывал странное умиротворение. Хотелось похвалить Шан Цинхуа; хотелось оставить его в замке. Чтобы не возвращался на свою гору. Или хотя бы не оставался там надолго. Хотелось коснуться мягких на вид волос. Нежной кожи. Хотелось, чтобы Шан Цинхуа не боялся Мобэя. Чтобы не опускал взгляд. Чтобы не сжимался в его присутствии. Мобэй-цзюнь был уверен в себе. Удержать одного человека он сумеет. Просто нужно немного времени. *** Перемирие между людьми и демонами нравилось не всем, и это было логично. На каждом собрании заклинатели спорили до хрипоты: хорошо или плохо, нужно или не нужно. По мнению Шан Цинхуа — хорошо, однозначно! Меньше денег тратится на оружие и лекарства, на восстановление земель и на похороны. Меньше людей гибнет. Но кто его спрашивать будет? Точно не те демоны, что решили взбунтоваться и напасть на их орден. Нападению подверглись горы Аньдин и Цинцзин (случайно ли?). Шан Цинхуа понятия не имел, как там справляется брат Огурец. Он же мог только метаться по всей горе, прикрывая старших учеников и организовывая эвакуацию младших. С тревогой ждал подмогу, пытаясь не допустить жертв — но, конечно, он был не всесилен. Пусть говорят, что Шан Цинхуа слаб и труслив, он все же умеет драться. И не за красивые глаза стал лордом горы. Просто… не любит сражаться. Не любит кровь и тот мерзкий звук, с которым меч вспарывает плоть. Но сейчас его меч красный от кончика до рукоятки, дымится, а вонь потрохов убитых демонов пропитала одежду и волосы. Противно и мерзко. Шан Цинхуа пытался позвать через амулет своего короля, но отклика так и не почувствовал. Должно быть, нападающие установили какой-то барьер, но это сейчас неважно, совсем неважно. Он постарается отбиться сам, он тоже что-то может. Пока не прибудет подмога, и пусть шиди Лю опять ворчит на него. Хотя Лю Цингэ наверняка первым делом помчится к Шэнь Цинцю — а уж потом к нему. Но это неважно, совсем неважно… Ревет от боли огромный демон, похожий на обезьяну. Шан Цинхуа резким взмахом вспарывает ему горло, обрывая мучения. Он очень устал, но расслабляться рано, врагов еще слишком много. Благо, младших сумели увести с горы. Остались только Цинхуа и старшие ученики, а они все же умеют за себя постоять. Цинхуа покачнулся, минутная передышка обрушилась на него волной мерзкой слабости. Ее нужно стряхнуть, сдавать позиции пока нельзя. Внезапно повеяло холодом. Шан Цинхуа резко выдохнул, оборачиваясь. Это Мобэй-цзюнь, точно он! Все-таки пришел. Теперь все точно будет хорошо… Цинхуа успел только зацепить взглядом меховую накидку, крыло черных волос и ярко-синие глаза, как сбоку ударила чья-то когтистая лапа. Его снесло в сторону, больно приложило о дерево. Справа бок и руку обожгло болью, рукав окрасился красным. Цинхуа попытался привстать, но не смог даже пошевелиться. От боли кружилась голова и темнело в глазах. Теряя сознание, Цинхуа успел снова только краем глаза увидеть приближающегося Мобэя. С рук его капала кровь. Мобэй не сразу заметил сигнал от амулета Цинхуа — у него внезапно появились бунтовщики. Бунтующий лорд демонов был сошкой мелкой, но надоедливой. С ним пришлось повозиться, так что сигнал он заметил раза с третьего, наверное. Недовольно поморщившись — опять, наверное, влип в какие-то проблемы, — Мобэй-цзюнь переместился. И угодил в гущу сражения. С первых секунд оглушали крики раненых людей и демонов, вонь крови и смерти. На школу Цанцюн напали. Конкретно сейчас Мобэй был на пике Аньдин, а напротив него стоял Шан Цинхуа с окровавленным мечом в руках. Его одежды были испачканы кровью — хотелось думать, что чужой, а лицо было непривычно решительным. Мобэй привык к другому выражению этого лица. Он никогда не видел Шан Цинхуа с мечом, сражающимся. Испуганным, растерянным, настороженным, даже веселым и довольным. Но не готовым убивать. Мобэй только успел отметить, что этот человек открылся ему с новой стороны, очень интересной, а Цинхуа успел немного развернуться к нему, как вдруг… Взмах, рывок, удар. Легкое тело отлетает в сторону, меч звонко падает на камни. Цинхуа припечатывает к дереву, он неловко оседает на землю. Правый рукав стремительно окрашивается кровью. Как тогда. Демона, что ударил Шан Цинхуа, Мобэй убил тоже одним взмахом, даже без магии, одной рукой. И сразу направился к Цинхуа, уже потерявшему сознание. Быстро осмотрев рану, убедился, что она не опасна. Всего лишь сломана рука и разодраны мышцы, но это можно вылечить. Ничего жизненно важного задето не было. Люди хрупки и слабы. Их легко сломать. Но Цинхуа выживет; уж этого человека Мобэй убережет. Мобэй, прежде чем переместиться в свой дворец с Цинхуа на руках, призвал небольшой отряд своих демонов и велел им разделаться с нападавшими, защищая адептов. По возможности помочь с эвакуацией младших и ранами. И ни в коем случае не убивать людей, даже если их спутают с врагами. Ранами Цинхуа он собирался заняться сам. Зашивать и перевязывать раны он умел, в этом плане лечение демонов и людей не сильно отличалось. К тому же хотелось лично проконтролировать, что с Цинхуа все будет хорошо. Но уже на стадии снятия одежды Мобэй неожиданно замялся. Снимать с бессознательного Цинхуа одежду, в свете его смутных желаний прикасаться к нему, было не то чтобы неправильно или смущающе… Мобэй просто чувствовал, что эта ситуация из разряда тех, что люди зовут неловкими. Колебания прервал негромкий стон Шан Цинхуа. Мобэй тут же отбросил лишние размышления. Думать о правильности-неправильности своих действий он будет тогда, когда раны его человека будут перевязаны. Мягкой тряпочкой он аккуратно смыл кровь. И снова застыл. Грудь Шан Цинхуа рассекали три страшных шрама. Словно от чьих-то когтей. На плече, которое сегодня уже пострадало, тоже были шрамы, словно продолжения тех, что на груди. Мобэй провел по груди, ощущая кончиками пальцев бугристую неровную кожу. Шрамы были старыми, но отчетливыми. Повинуясь смутному предчувствию, Мобэй-цзюнь взял левую руку Цинхуа, разворачивая к себе тыльной стороной предплечья. У Шан Цинхуа была очень светлая кожа, но на руке был шрам еще более светлого оттенка. Отпечаток маленькой ручонки. Были различимы пять пальчиков и ладонь… Мобэй хорошо знал, как Шан Цинхуа получил этот шрам. Он сам его и оставил. Тогда, в детстве, он магией не обладал толком. Но, испугавшись перемещения, незнакомого места и странного ребенка, что протягивал к нему руки, он попытался защититься. И нечаянно обморозил руку мальчика. На ней остался след обморожения — белый отпечаток его руки. Человеческий мальчик тогда вскрикнул, испуганно заморгал большими глазами. Затем, шмыгнув носом, натянул на пораженную руку рукав драной рубашки. И снова протянул ему руки, улыбаясь дрожащими губами. Шан Цинхуа. Теперь Мобэй знал имя того ребенка. Сложно поверить, ведь он не похож… Не похож? Карие глаза, светлая улыбка. Теплые руки. Живой, звонкий голос. Мобэй помнил так мало, что не узнал. К тому же, Цинхуа так вырос, совсем не напоминает уличного оборванца. И ни капли не показал, что узнал. Может, и сам не узнал? Мобэй тоже изменился. А если узнал… Должно быть, ему было обидно, что тот, кого он спас в детстве, так холодно к нему отнесся. Мобэй-цзюнь, увы, совершенно не запомнил его лица. Король медленно провел тыльной стороной ладони по щеке Цинхуа. Он помнил только худобу, выступающие косточки и светлую улыбку. Улыбку, от которой становилось тепло и совсем-совсем не страшно. Но почему тогда Шан Цинхуа оставался рядом, несмотря ни на какие обиды или удары? Откуда появилась такая преданность? Из-за Мобэя он в детстве чуть не погиб, у него остались ужасные шрамы от когтей его отца, так почему?.. Нет, это все неважно. Мобэй осторожно перевязал плечо Цинхуа. У него наконец-то появилась возможность немного вернуть долг. Этот человек спас его в детстве, помогал сейчас. Спасал — уже от самого себя. Ледяной Король Севера учился открываться и доверять. Это было сложно и противоречило натуре демона, но было так необходимо и важно. Это все благодаря теплой ладони, протянутой ему, несмотря на обжигающее холодом прикосновение. Закончив с перевязкой, Мобэй укрыл Шан Цинхуа теплым одеялом. Эта комната отапливалась специально для него, ведь человеку сложно перенести холод его дворца, но Цинхуа немного дрожал, должно быть, из-за кровопотери. Мобэй лег рядом, осторожно обнимая, стараясь не потревожить раны. В детстве они постоянно спали вот так, вместе. Цинхуа старался согреть его, плотно обнимая и что-то напевая. Он звал это «колыбельной». Мобэю иногда снилась эта песня и то, как его обнимали. Интересно, Цинхуа еще помнит свою детскую колыбельную? Он вспомнил в Мобэй-цзюне того демоненка, о котором заботился? Мобэй закрыл глаза, притягивая Цинхуа к себе ближе. Не имеет значения. Теперь он будет тем, кто заботится и защищает. Он не допустит, чтобы Цинхуа вновь получал шрамы и страдал. *** Было тепло и немного тяжело. Веки будто свинцовые — не открыть. И все тело тяжелое, каменно неповоротливое. А волосы кто-то перебирает — неспешно, умиротворенно, усыпляюще. Шан Цинхуа улыбнулся, на это сил хватило. Так приятно… Прохладные пальцы замерли, запутавшись в волосах, затем вновь продолжили перебирать пряди. Еще пахло почему-то зимой. Такой сложно распознаваемый запах мороза и льда, снега и ветра. Запах его короля. Шан Цинхуа через силу раскрыл глаза. Наткнулся взглядом на закрытую синими одеждами грудь. Чуть выше были черные пряди, острый подбородок, сурово-чувственной формы губы… Выше Цинхуа взгляд не поднимал, и так понял, кто его сейчас гладит, с кем он сейчас в одной кровати. — Шан Цинхуа. Ты проснулся. — Мой король… — не говоря уже о том, что губы разлепились с трудом, голос был похож на скрип давно не смазываемых ворот. Мобэй-цзюнь тут же поднялся, взял со столика рядом с кроватью чашку с водой. Приподнял голову Цинхуа, осторожно напоил. Правые рука и бок тяжко заныли, возвращая память о том, что было до обморока. — Гора Аньдин… Мой король, там… — Цинхуа схватил Мобэя за руку; вернее, попытался это сделать, обеспокоенно заглядывая ему в глаза. — Успокойся, — Мобэй легко уложил его обратно в кровать, положив ладонь на грудь. — Я оставил свой отряд, мои демоны разберутся. — А, — Цинхуа выдохнул с облегчением, прикрывая глаза. — Тогда… тогда все хорошо. Спасибо, мой король. Мобэй покачал головой. Кто тут кого благодарить вообще-то должен. — М-мой король?.. — Шан Цинхуа только сейчас заметил, что рука его короля не просто лежит на его груди. Она уже нырнула в вырез нижних одежд и теперь холодила кожу. Пальцы короля касались его шрамов. — Как твои раны? — ровным голосом спросил Мобэй-цзюнь, глядя прямо в глаза Цинхуа. — Болят? — Н-немного, правда… Мой король, что вы делаете? — карие глаза выглядели зачарованными, и Мобэю почему-то очень это нравилось. — Я говорил не о тех ранах, что ты получил сегодня, они не могут не болеть. Я спрашивал о тех, что ты получил в детстве, — пальцы чуть сдвинулись, погладив край отметины. — Тех, что нанес мой отец. Зрачки Цинхуа расширились, он быстро облизнул губы. Прикусил губу, отводя взгляд в сторону. Затем, когда Мобэй уже нахмурился, слабо улыбнулся, вновь посмотрев ему в глаза. — Узнали все-таки, мой король? А я уже и не надеялся. — Ты узнал меня сразу. — Ну да, — Цинхуа улыбнулся чуть шире. — Ваше лицо, ваш взгляд… Они почти такие же, как в детстве. — А я тебя — нет. — Это не ваша вина, — запротестовал Цинхуа. Поджал губы, быстро моргнул пару раз. — Я ведь изменился, не так ли?.. Я уже совсем не похож на того ребенка, что вы встретили в детстве, мой король. Вместо ответа Мобэй-цзюнь убрал ладонь от груди Цинхуа и пригладил его волосы, убирая одну прядку с лица. Тыльной стороной ладони погладил щеку, обвел линию подбородка, коснулся шеи и быстро бьющейся жилки под кожей. — Почему ты не сказал? Я думал, что ты умер тогда. — Простите, — тихо произнес Цинхуа. — Если бы не случайно проходящий мимо заклинатель-целитель, я бы действительно умер. Но я выжил и позже смог поступить в школу Цанцюн… — Мне снилась твоя смерть. Цинхуа приоткрыл рот, взволнованно вздыхая. — Мой король… вы переживали обо мне? — Ты совсем себя не ценишь, — несколько рассеянно ответил Мобэй; его больше занимало то, как быстрый язычок снова облизнул губы. — Я бы погиб тогда без тебя. — Вы преувеличиваете… — Цинхуа. — Мобэй легко забрался на кровать, почти ложась на Цинхуа. Опираясь согнутыми в локтях руками по обе стороны от испуганно охнувшего заклинателя, он склонился почти к самому его лицу. — Никто и никогда не помогал мне бескорыстно и во вред себе. Никому никогда не приходило в голову обнимать меня и петь песни. Никто не протягивал мне руку, даже получив удар в ответ. Я не преувеличиваю, Шан Цинхуа. — Вы говорите очень много хорошего, мой король, — снова улыбнулся Шан Цинхуа. — А в детстве молчали. Кстати, почему? — Воспитание, — кратко ответил Мобэй. — Почему ты решил служить мне? Я тебя не узнал. Обращался плохо, иногда бил. Почему ты остался? — Это… сложный вопрос, мой король, — замялся Цинхуа. И что ему сказать? «Я влюбился в тебя сразу, как только прописал в новелле, а еще я чувствовал вину за твое тяжелое детство. Ах да, еще я потерял голову от твоих глаз. Небеса, за что? Я не описывал тебя настолько прекрасным!». — Понимаете… Все дело в глазах. — Глазах? — Да, — Цинхуа неловко поднял левую руку, осторожно коснулся щеки Мобэя. Смелея, он мягко погладил под глазом, скулу, отводя иссиня-черную прядь в сторону. — Ты правда сильно вырос и изменился. Стал таким гордым, сильным, красивым… Я был поражен и, честно говоря, сильно смутился. Я был даже рад, что ты меня не узнал. Странно подумать, что ты когда-то был ниже и я тебя гладил по голове, — хихикнул Цинхуа, опуская руку обратно на постель. Она немного дрожала — все же он много сил потратил. Мобэй-цзюнь немного нахмурился, покосившись на его руку. Не хотел, чтобы Шан Цинхуа ее убирал? — Так вот, мой король… Ты правда сильно вырос, — Цинхуа, волнуясь, не заметил, как перешел на «ты». — Но твой взгляд остался таким же, как в детстве. — Каким? — сильнее нахмурился Мобэй. — Как будто ты один против всего мира, — едва слышно ответил Цинхуа. - Ты один, с тобой никого нет, ты одинок, а против тебя целый мир. Этот взгляд был у тебя в детстве. И когда мы снова встретились — я увидел тот же взгляд. Это все решило. Я не смог оставить тебя. Я… я просто хотел быть рядом. «Почему я могу описать любое, даже самое пошлое порно, но не могу высказать то, что у меня на душе?» — мысленно простонал Шан Цинхуа. Мобэй-цзюнь, пока Цинхуа безмолвно страдал, лег рядом с ним с левой стороны, чтобы не потревожить случайно раны. Медленно положил ладонь на его грудь, прямо напротив сердца. Цинхуа повернул к нему голову. — Мой король, ты не злишься? — На тебя? За что мне злиться? — За мои слова, — Цинхуа перевернулся на левый бок, чтобы было удобнее разговаривать. Поморщился от боли, прострелившей бок и руку. — За то, что не сказал, что живой. Я заставил тебя поволноваться. Мобэй молча поправил одеяло. Пригладил волосы, придвинулся ближе, осторожно приобнимая Цинхуа. — Нет. Не злюсь. Я хочу, чтобы ты оставался рядом. Всегда. — Куда же я денусь, — улыбнулся Цинхуа, прикрывая глаза. — Мой король, я посплю немного. Я немного устал… Ты же будешь рядом? То есть, — Цинхуа распахнул глаза, опасаясь, что его поймут неправильно, — я имею в виду, побудь рядом, пока я не усну, пожалуйста… Мой король? — Тихо, — Мобэй придвинулся ближе, обнимая Цинхуа. — Спи. — Почти как в детстве, — едва слышно пробормотал Цинхуа. — Только тогда тебя обнимал я… — А еще напевал колыбельную. Ты ее помнишь, Цинхуа? — Угу, — Цинхуа все глубже проваливался в дремотную уютную тьму. — Я в следующий раз… обязательно тебе спою… Мобэй-цзюнь прислушался к ровному дыханию спящего. Удивительно, как один слабый человек может одним своим присутствием так согревать и вызывать уйму новых эмоций, которым в жизни демона места нет. Желание защищать и заботиться. Чувство защищенности, принятия, понимания. Чувство, словно вернулся домой. Мобэй чуть сильнее прижал к себе Цинхуа, чтобы слышать его сердцебиение. Он столько лет думал, что его человек мертв… А он был рядом, так близко, почти у него в руках. И теперь его точно никто не отнимет, не вырвет из рук. Главное, что сам Шан Цинхуа хочет остаться с ним.