Hydrangea

Летняя ночь душит. Она воздухом горячим в легких тяжелым свинцом оседает, обжигая их. Сложно понять, дышишь ты или уже медленно внутри умираешь, покрываясь изнутри незаживающими ранами. По горлу пальцами скользишь, царапая кожу, пытаясь вздохнуть. Летняя ночь душит. Сынмин идет по ночному Сеулу и чувствует непроходящую скуку, что накрыла его с головой в последнее время. Будто толстое пуховое одеяло закрыло его от внешнего мира, став каменной стеной, преграждающей путь во внешний мир. Ким никогда не был тем, кто бы просто взял и перелез такое «препятствие». Ему и так неплохо, хоть и до жути однообразно. На другой стороне дороги шумная компания, состоявшая из молодых парней, шла своей дорогой, где кто-то громко – на всю округу – вещал о том, как классно в том клубе, в который он их сейчас ведет. Сынмину и дела-то нет до них и их клубов, да только ноги сами идут на звук чужих радостных возгласов. Иногда его тело действует отдельно от разума. Раздражает. Они наконец доходят до переулка и спускаются вниз. Там за железной дверью, что спрятана за покровом ночи, будто мир новый, а Сынмин – Алиса из страны чудес – открывает для себя неизвестное. Он заходит с некой опаской, недоверчиво смотрит на все. Атмосфера незнакомого клуба давит со всех сторон, говоря, что он тут лишний, что не ждет его тут никто. Мин поглубже в себя эти чувства пихает, чтобы не мешали. Клуб, в общем-то, ничем не отличался от тех, что Ким раньше посещал, разве только здесь более накурено, да и музыка так себе. Just one shot and go О нет. Two shots and go Вы серьезно? For me this world is hazy Сынмин надеялся, что не услышит это больше. I don’t wanna talk Музыка неприятными битами в уши вливается, словно яд. I don’t wanna talk Неприятно. Just let me fuck you baby По́шло. Ким дальше идет, пытается не замечать, что так явно давит ему на мозги. Он старается не кривиться, но выходит из рук вон плохо, хотя какая разница. Он присаживается у барной стойки, делает заказ не глядя, и пытается все же понять, чем этот клуб хорош, что нужно было так громко его восхвалять. Когда бармен оповестил о том, что коктейль Кима готов, то первая фраза была не банальное «спасибо», а: — Разве детей пускают работать в бар? Иногда его язык работает отдельно от мозга. — Мой рост такой же маленький, как и твой член. – язвительно произносит бармен. Он устал от таких шуток, поэтому даже желания врезать нет. Ну или только чуть-чуть, чтобы не заикался больше. Где-то под ребрами что-то неприятно кольнуло. Будто легкие опутали невидимые нити корни. Сынмин сначала хотел выплеснуть содержимое стакана на парня, но вовремя появился сменщик. На этом их диалог и закончился, не успев толком начаться. Парень, пришедший на смену, сразу почувствовал напряженность со стороны клиента по побелевшим костяшкам руки, державшей стакан, и решил, что неплохо бы было отвлечь его, пока его горе-напарник не уйдет, а то вдруг еще этим стаканом в голову прилетит. — Хей, а ю ватс ап мэн? – начал бармен, пародируя какого-то крутого рэпера. Вышло, сказать честно, так себе. — Если ты пытался кого-то скопировать, то попытка провалилась – с остатками желчи отвечает Мин. — А я так хотел показаться крутым. – наигранным обиженным голосом проговорил парень за стойкой и губы начал дуть, как самый настоящий ребенок. От этой сцены Киму смешно становится, и он руку протягивает, произнося: — Ким Сынмин. — Хван Хенджин. – радостно отвечает новый знакомый. — Но если серьезно, то что произошло? У тебя такой вид злой был. Сынмин вздыхает, понимая всю нелепость ситуации, и описывает ее. Хенджин откровенно смеется со всего этого и лишь говорит, что младший тот еще дурак. Он соглашается, но чувство того, что нужно было хотя бы выплеснуть эту мешанину в лицо Чанбина – как назвал его Хван – осталось. Остаток ночи, то есть до конца смены, эти двое разговаривали, узнавали друг о друге, нехотя прерываясь лишь когда клиенты к стойке подходили за заказами. Оказалось, что они из одного универа, только на разных специальностях: Сынмин – фотография, Хенджин – прикладной танец. Расходятся они часа в четыре утра, обещая списаться и пообедать вместе. В восемь утра начинается первая пара, которую пропускать нежелательно, если не хочешь, чтобы тебя потом выперли из университета. Ким вбегает буквально за минуту до начала, и не глядя садится рядом с кем-то. Отдышавшись, Мин поворачивает голову, дабы узреть, кто его сосед. Губы непроизвольно букву «о» образуют. Забавно. — Быстро мы встретились. – шепотом произносит Мин, дыханием опаляя ухо. Хван вздрогнул от неожиданности, а после беззвучно смеяться начинает, когда понимает, кто перед ним. Парни честно пытались слушать лекцию профессора первые минут десять, но ночь без сна взяла свое, они, переглянувшись, кивнули и положили головы на стол, ухватываясь за хрупкие моменты сна, ибо ну серьезно, кому нужна высшая математика в институте искусств.

***

Эти двое быстро подружились и теперь чуть ли не каждый день вместе проводят, сидя друг у друга на подработках. Больше, конечно, от дела отвлекая, но кого это интересует. Сынмин только к клубу заворачивает, когда видит, как с черного хода тот самый Со Чанбин выходит. Ким ждет чуть-чуть и из-за угла выходит, задевая плечом плечо Со. — Ой, прости великодушно. – начинает Мин, проявляя все свое актерское мастерство, которое на первом курсе изучалось – Ты такой маленький, что я тебя не заметил. Чанбиновы глаза явно скоро мозг увидят. Одним резким движением Чанбин младшего к сырой стене прижимает и шипит сквозь зубы: — Будь повежливее со старшими. Это я там, - Бин головой ведет по направлению к входу в клуб – бармен, что делает коктейли и выслушивает весь тот бред, что люди в пьяном угаре несут. Здесь я такой же человек, как и ты, поэтому на таких же правах могу тебе и лицо подпортить. Со от Кима отходит, достает пачку сигарет. Закуривает. Как же все заебало. А Сынмин не спешит уходить, наблюдает. Наблюдает, как завороженный, за чужими движениями, запоминает. В памяти отпечатывает. Сынмин уходит к другу, не понимая, что с ним происходит, наверное, впервые за долгое время. После они встречаются где-то среди дня в одной из многочисленных кофеен после учебы. Похоже, Со ждет кого-то. Он весь такой не такой. У него не та привычная аура пугающего и темного чувака из подворотни, что деньги у слабых отбирает, нет. Она притягательная? Снова внутри непонятное чувство рождается, легкой болью покалывая, будто что-то в легких прорастает. И Сынмина клинит. Ким честно думает, что он лишь за тот ответ мстит, хотя он и заслужил, но гордость выше всего этого и не принимает, поэтому «нечаянно» скатерть задевает на его столе и кружка с кофе опрокидывается на Чанбиновы штаны. Ой? Он мстит за ответ. Ну еще потом что у Со рожа противная. Бесит. Бин себя сдерживает из последних сил. Руки под столом в кулаки сжимаются, и вздохи слишком уж громкие выходят. Что за хрень с этим парнем не так? Вовремя – в который раз – спасает ситуацию Хенджин, что только подошел. Он перед коллегой извиняется и сам еле сдерживается, чтобы другу пару подзатыльников не отвесить, ибо ну что за детский сад он устроил. Не маленькие же. Чанбин уходит, ничего не сказав.

***

— Нет, все же мне хочется ему что-нибудь вылить на голову – в который раз говорит Ким, наблюдая за своим другом. Хван вздыхает по-театральному драматично, закатывает глаза и, возможно, озвучивает то, что Сынмин и сам понимал, да признавать не хочет: — Он тебе нравится. На это заявление хочется возразить, сказать, что нет, глупость все это, да только воздуха в легких резко мало стало. Там что-то внутри не дает сделать нормальный вздох. Мин бежит в служебный туалет и там падает на колени, закашливаясь. Сердце колотится как ненормальное, холодный пот градом выступил на теле парня, если не сделает вздох – задохнется. Кашель сильный, горло от боли раздирает нещадно, а на полу лежат лепестки нежно-голубого цвета, как чистое небо во время ясной погоды. Страшно. Больно. Сынмина трясет, сил нет даже сидеть, поэтому безвольной куклой падает на кафельный грязный пол и дрожащей рукой собирает лепестки. Перед глазами проносится первая встреча с Чанбином в этом самом клубе, где он негласно и начал эту непонятную игру. Осознание – вот, что с ним произошло. Хенджин прибегает через минуту и в его глазах читается паника, самый настоящий страх, что его самого сковал. Он говорит что-то быстро и неразборчиво, пытаясь номер скорой набрать, да только пальцы не попадают на нужные клавиши и сеть еле как ловит, можно вообще не дозвониться. — Не надо скорой. – еле разборчиво произносит Сынмин и сесть пытается. — В смысле не надо? Что это, блять, было? – у старшего от испуга слезы по лицу текут и голос надламывается, он садится и обнимает друга. Хенджин боится потерять. — Все хорошо, Джинни. – полушепотом произносит Ким и гладит друга по спине. Успокаивает. Они просидели так еще минут пять, а после Хенджин помог Сынмину встать, и парни молча ушли из клуба. Пофиг на работу, на то, что после отчитают, до конца смены остался жалкий час, так что пусть оно все летит в тартарары. Мин не помнит, как они добрались до его квартиры, как Хенджин его на кровать уложил и сам около нее – на полу – сидеть остался. А Хенджина трясет до сих пор внутри, хоть внешне и не скажешь. Он руку младшего крепко, но аккуратно, держит, будто она – единственное его спасение. Ночью никому ничего не снится. Наутро все вроде хорошо, Сынмин даже завтрак на кухне делает, пока старший душ принимает. У Хвана все тело ломит из-за положения, в котором уснул, но жаловаться сейчас - не самое лучшее решение. Хенджину спросить хочется, что же это все-таки было, но в глазах Кима явно читалось, что он не желает поднимать эту тему сейчас. Потом. Как-нибудь в другой раз. А лучше не в этой жизни. Старший уходит к трем дня, а возвращается в восемь вечера с полными пакетами всякой вредной еды под изумленный взгляд Сынмина. «Я чуть друга не потерял, у меня стресс» - аргументировал свое возвращение Хенджин, заваливаясь в квартиру друга и устраиваясь около телевизора, выбирая фильм. Киму осталось только выдохнуть и смириться с этим. Действительно, у него стресс. Младший свои очки большие в круглой оправе около ноутбука оставляет, про вкладки напрочь забывая. Устал он от такого большого потока информации. Надоело. «Ханахаки бьё/hanahaki byou(цветочная тошнота). С японского 花 (Hana) переводится, как "цветок" или "цветочный". Это редкая человеческая болезнь, при которой больной откашливает цветы из-за неразделенной любви…» «Из-за неразделенной любви». Как смешно. Из-за какого-то грубого парня, которого больше придушить охота, приходится цветы в легких вынашивать. Смешно. Как смешно. — Ну давай, иди уже сюда, не тормози. – говорит старший, слегка на диване прыгая в нетерпении. Он такой ребенок. Хенджин свою голову на коленях Сынмина устраивает, включая фильм, получая удовольствие от чужих пальцев, что перебирают его волосы. Запечатлеть бы этот момент не только в памяти, не только чувствами. Запечатлеть бы это навсегда, чтобы не прекращалось. К середине фильма у Хвана возникает гениальная, по его мнению, мысль: — Давай тебя в красный покрасим. – старший сквозь челку смотрит на друга в ожидании ответа. — С чего такая идея? – Сынмин аккуратно пальцами челку со лба убирает, перебирая несколько прядей. — Не знаю. – признается он. – Просто подумал, что тебе пойдет. — Тогда тебя в зеленый или желтый – ухмыляется Ким, видя, как друг смешно нос морщит и протяжно «ну не-е-ет» говорит. После этого Хенджин тарелку с чипсами Мину дает и говорит, чтобы тот его кормил, а на удивленный взгляд отвечает: «У меня стресс, не будь букой». Киму сказать хочется, что друг его – идиот еще тот, да только все равно выполняет прихоть чужую, а второй рукой обратно в волосы забирается. Осталось бы все вот так.

***

Второй приступ у Сынмина случается во время прогулки в парке, когда он натыкается нечаянно на Чанбина с девушкой какой-то. Со смотрит на эту девушку с нескрываемым обожанием и любовью в глазах. Такого взгляда Мин никогда не видел. Он целует ее нежно и руками еле касается, будто она – самый хрупкий в мире цветок, на который чуть дунешь – пеплом станет. Все так же, как и в тот раз, только в разы сильнее. Голова кружится от нехватки кислорода, тело трясется, ощущение, что вот сейчас упадешь и не встанешь никогда более. Он чувствовал, как цветок окутывает его легкие корнями, сдавливая их. Перед глазами вся жизнь успела пронестись, и вместе с этим – несколько бутонов цветов нежно-голубых на земле как напоминание о том, что у него неразделенная любовь. Мин честно не понимает, почему и как он смог влюбиться, только вот его организму все равно, он цветами изнутри прорастает, вот-вот глядишь и те грудную клетку пробьют, ребра плющом обвив. Ким смотрит на цветы и смеяться начинает истерично. Отлично. Просто замечательно. Именно этих цветов он так и боялся. Гортензия — холодность, бессердечие. Так Чанбину подходит, как думает Мин. Когда в себя приходит, Сынмин понимает, что надо с этим что-то делать, а то он умрет так через неделю, в лучшем случае через три. Гортензии прорастают, они травят его организм. И Ким не находит ничего лучшего, чтобы исчезнуть на какое-то время, чтобы подумать, разобраться в себе. Он быстро дома собирает вещи и кое-какую информацию, чтобы потом на ящик Хенджину скинуть со словами «Прости, Джинни, что ты узнаешь все так. Надеюсь, еще встретимся». Сынмин исчезает. Его будто и не было. У Хвана вся ночь уходит на осознание происходящего. Хочется разломать все в квартире от незнания, от того, что его бросили так, без гарантии на то, что вернутся, просто от того, что его друг? – Хенджин уже сам не уверен, что чувствует к Мину – так страдает, но ничего не говорил. А еще сильное желание разъебать лицо этого гребанного Со Чанбина, чтобы он хоть немного, блять, почувствовал всей той боли, что причинял лишь одним своим присутствием Сынмину. И Хенджин идет. Идет в клуб, пока он не закрылся, не в свою смену, находит Бина на своем обычном месте – за барной стойкой – и наносит удар куда-то в район скулы. Он не успевает еще что-либо сделать, в ответ такой же удар приходится, только в разы сильнее. Разная у них все же весовая категория. Но это его не останавливает, он бить начинает куда попадет, на эмоциях что-то кричит о том, что Чанбин мудак, что из-за него Сынмин умирает, а ему все равно. Персонал разнимает их и Хвана из клуба выводит, на воздух свежий. Хенджин собственной истерикой задыхается. На утро он понимает, что сорвался на человеке, по сути, ни за что. Чанбин не виноват в этой ситуации. Спустя время он извиняется перед Бином, а после оказалось, что Со даже эту историю с начальством уладил. — Я знаю, что ты, ребенок, просто так бы ничего не сделал. У тебя были причины, хоть я их и не знаю. Береги себя и своего друга. На последней фразе в сердце что-то кольнуло очень и очень сильно. *** Сынмин возвращается через месяц. За это время он смог разобраться в себе, в своих истинных чувствах. Да, он наконец-то может признать, что любил Чанбина, но опять же, все очень сложно, как и сам Ким. Он еще тогда, в самый первый раз, почувствовал что-то не то, но не обратил внимание. А потом еще и еще. Его любовь томилась, как и цветы внутри, и если бы не Хенджин, то все бы так бы все и умерло, не успев и расцвести. Сынмин возвращается через месяц. Весь такой яркий, счастливый, будто и не было этих чертовых недель разлуки. А еще он в красный покрасился, прям как Хван и хотел. — У меня больше нет цветов – единственная фраза, которую произносит Мин, когда обнимает старшего. А у Хенджина самого, похоже, цветы в легких зацвели.