the blackest day

      Кроули горел. Падая с небес, он испытал все виды боли: ему казалось, что его тысячи раз кололи ножом, поливали бензином и поджигали, медленно варили в огромном кипящем котле. Кроули думал о том, что Бог ужасно несправедлив, что весь мир гадок, что эта мука никогда не кончится.       Он горел. Он мечтал поскорее упасть на выжженую землю, собрать остатки своей души по кусочкам и уйти. Уйти далеко от этого места.       Наконец всё закончилось. Одним утром он понял, что боли нет. Есть опустошение. Огромный рычащий зверь, который грыз его изнутри, напоминал ему, что он оставил в своей прежней жизни.       Кроули открыл глаза. Заставил себя сесть. Невыносимо тяжело было просто передвигаться. Он готов был обернуться, чтобы убедиться в своих худших подозрениях. Забрали ли у него крылья? Когда он падал, он чувствовал, что их медленно вырывают прямо у него из спины, что их сжигает то пламя, которое жгло всё его тело. Но крылья были на месте. Кроули увидел, что они стали черными, как смоль. Что-то опять кольнуло в груди. Кроули не понимал этого странного чувства, которое росло в грудной клетке. Странно. Совсем непонятно.       И страшно.       Мир был уродлив. Теперь он виделся Кроули каким-то несовершенным, каким-то серым и скучным. Иногда его бросало в дрожь от того чувства омерзения, которое овалдевало им в минуты крайнего отчаяния. Чувство омерзения к самому себя. Оно проходило быстро, но эти внезапные вспышки были ужасны, они мучали его.       Тоска. Тоска по дому. Нет, не по дому, а по месту, которое он привык так называть. Тоска по ангелу, который, вероятно, ждал его там. Тоска по его мягким, аккуратным ладоням, по его забавному смеху, по его глупому энтузиазму, по его нежным поцелуям.       — Азирафель. Азирафель. Азирафель.       Он шептал его имя, пока шёл вниз, пока спускался в отвратительный и грязный Ад. Он шептал его имя, когда смотрел на небо, такое хмурое и грозное, будто и оно злилось на Кроули.       — Азирафель.       Он так много раз сказал это, что само имя, само слово потеряло всякий смысл. Оно стало похоже на странное заклятие, которое помогало Кроули стоять прямо, смотреть уверенно, идти вперед.       Кроули навсегда запомнил этот день. День, когда он потерял своего ангела, был самым чёрным днём в его жизни.

***

      Когда он снова встретил его, что-то ожило внутри. Он думал, что сейчас они бросятся друг к другу, что слова будут не нужны, что всё будет по-прежнему. Кроули хотел обнять его. Хотел громко рыдать, уткнувшись в его тёплое плечо.       Но всего этого не было. Он не помнил его. Не узнал. Воздушный шарик радости лопнул. Кроули был уверен, что он проклят, несчастен, а свирепый, голодный зверь выл и царапал когтями о рёбра демона, капая ядовитой слюной, отравляя изнутри.       Он держался хорошо. Поначалу относился к Азирафелю слегка насмешливо, заставляя того забавно нервничать и путаться в собственных словах. Они редко виделись: их встречи случались раз в двести-триста лет, и всегда были короткими.       Ему всегда нестерпимо больно было осознавать, что Азирафель забыл все те счастливые моменты, что они пережили вместе. Все те поцелуи, что подарил ему. Всё то, что связывало их невидимой нитью всё это время. До того, как Кроули пал.       — Мне кажется, что я знаю тебя уже очень давно.       Кроули смотрит своими блестящими, словно стеклянными глазами прямо на Азирафеля, и ему снова нестерпимо больно. Как он может говорить такое? Как он может быть таким жестоким?       Кроули плохо. Он всё ещё любит ангела, любит больше, чем любил когда-либо. Воспоминания помогают ему забыться; он пытается найти в них приют, пытается спрятаться в них от реальности, но не получается. Азирафель всегда близко: он заглядывает ему в глаза, смеётся и улыбается, он кормит уток хлебом, он восторженно распаковывает очередной книжный бестселлер, наслаждается выпечкой, носит свои нелепые бабочки и бежевое пальто.       Азирафель везде. И так только больнее.       — Кроули. — и он хмурится.       — Кроули. — и губы его расплываются в ласковой улыбке.       — Кроули.       Ему нравится, как ангел произносит его имя. Хочется, чтобы он делал это вечно.       А в один день он вспомнил. Вспомнил, когда было поздно. Вспомнил и посмотрел на него таким ясным, но одновременно обеспокоенным взглядом. Кроули усмехнулся.       Теперь ему хотелось, чтобы он снова забыл.