Ночные грозы

♫ CHANYEOL — One more time, one more chance (Yamazaki Masayoshi cover)

Вечерний дождь — когда цветастые мокрые искры рассыпаются в чёрно-синей темноте, словно новогодняя гирлянда — это красиво. Когда воздух дышит прохладой и влагой, а асфальт блестит, словно глянцевые чернильные реки — это красиво. Когда в монотонный шум можно вслушаться и услышать самую прекрасную в мире музыку — тишину, — это красиво. Чанёль подумал, что не раз читал об этом в книгах, но сам почему-то до сих пор так и не написал ни одной песни о небесных слезах. «Мы поём понятные песни, — объяснил ему однажды Кёнсу. — Чтобы чётко и по существу. Мало кому захочется ломать голову о скрытых смыслах и сравнениях. Ты можешь думать как хочешь, но в текстах изволь выражаться коротко и доступно». Потому, наверное, и не писал, заключил Чанёль и решил, что непременно должен написать. Даже вопреки. Если ребята не захотят исполнять её группой — так и быть, он обойдётся без поддержки и споёт сам. Даже если слушать его будет всего один человек. Глупое у тебя настроение, рассмеялся над собой Чанёль. Как затяжной дождь. Дождь и впрямь грозился стать затяжным: на лужах начали вспухать пузыри. Шум нарастал, и притягательная прежде монотонность в нём перерождалась в нечто, удивительно похожее на занудный плач ребёнка. Надо идти, решил Чанёль и полез в рюкзак за зонтом. До закрытия библиотеки оставалось полчаса, и в дальних залах уже начали гасить свет. Чанёль оставался один. За свою студенческую жизнь в университетской библиотеке Чанёль был от силы раза три. И дело не в том, что он не читал. Читал, когда было время — в перерывах между занятиями, лекциями, репетициями группы и тренажёрным залом — то есть, довольно редко. Кёнсу почему-то не упускал возможности подшутить по этому поводу, на что Чанёль каждый раз отвечал, что, если Кёнсу такой умный и начитанный, то пускай сам и пишет тексты к их песням. Бэкхён (обладавший удивительной способностью всегда оказываться рядом, когда он не нужен) неизменно начинал спорить с Кёнсу, что если Чанёль, их брутальный и накаченный ударник, всерьёз возьмётся за чтение книжек, имидж группы будет окончательно разрушен. «Пока ты изображаешь из себя стервозную давалку, нашему имиджу ничто не грозит», — сказал ему однажды Чанёль. Бэкхён почему-то очень сильно обиделся (хотя всё сказанное Чанёлем было правдой до последней буквы) и даже сорвал репетицию перед концертом. «Хоть кто-то действительно заботится о нашем имидже!» — развеселился тогда Чонин. Он был единственным, кому выходка Бэкхёна не показалась глупой и бессовестной. Он вообще прощал Бэкхёну очень многое. На улице дождь выглядел ещё красивее, чем из окна библиотеки. Чанёль жадно и с удовольствием внюхался в мокрый звенящий воздух и натянул поглубже капюшон толстовки. Поднял голову, рассматривая потоки воды, льющиеся с крыши над крыльцом, и краем глаза заметил чью-то сутулую фигуру в стороне. Фигура выглядела жалко и одиноко. Чанёль всмотрелся: низенький (Чанёль привык судить о чужом росте с высоты своих почти двух метров), худощавый парень в толстовке, голубых джинсах и чёрных тканных кедах. Промокнут на раз-два, почему-то подумал Чанёль. Парень неловко переступил на коротких кривых (ужасно кривых!) ногах и обхватил себя за плечи руками. Чанёль задумчиво покрутил в руках так и не раскрытый зонт и двинулся к парню. — Кого-то ждёшь? — спросил он. Парень вздрогнул и растерянно посмотрел на Чанёля. «У людей не бывает таких лиц», — первое, что подумал Чанёль. Парень был яркий и настолько красивый, что казался ненастоящим. Не могли быть настоящими большие чёрные глаза под изломом странных, словно нарисованных, прямых бровей. Лицо с высокими точёными скулами, прямым носом и тяжёлой нижней челюстью было больше похоже на маску — яркую и запоминающуюся. Парень тихо вздохнул и улыбнулся — уголки тонких красивых губ изогнулись, словно кошачьи. Чанёль всматривался в его лицо и пытался понять, кого же тот напоминает ему. «Химера!» — наконец осенило его. Красота ненастоящая и нереальная, а оттого ещё более восхитительная. У «Химеры» были прямые чёрные волосы, чёлка падала на глаза — он пытался убрать её за уши маленькими аккуратными руками. В ушах искрились крошечные гвоздики. Синяя толстовка на нём была огромная, и в ней он казался ещё более худым. Как-то неправильно это всё, сам не зная, о чём, подумал Чанёль, бесстрашно рассматривая лицо «Химеры». «Химера» посмотрел ему в глаза, и Чанёля пришибло этим взглядом, как раскатом грома. — Я… жду, что дождь закончится или перестанет идти так сильно, — тихо рассмеялся «Химера». — Оптимисты — самые глупые люди, да? Чанёль глянул на пузырящиеся у крыльца лужи. Его не покидало странное, немного тревожное чувство, словно они с «Химерой» прежде уже встречались, но Чанёль не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах. Лицо «Химеры» казалось ему знакомо, хотя Чанёль точно знал, что видит его впервые. — А зачем… ну, ждёшь? — задал самый «правильный» вопрос Чанёль и вновь заглянул «Химере» в лицо. — У меня нет зонта, — «Химера» улыбнулся виновато и опустил голову. Чанёль смотрел на длинные, чуть изогнутые химерьи ресницы. Он ощущал какую-то странную, оглушительную тишину, и эта тишина ему не нравилась. — Хочешь, я провожу тебя? — спросил Чанёль и понял, что глупеет как-то слишком быстро. — Если тебе не сложно, — кивнул «Химера». — Я в общежитии живу. Чанёль наконец раскрыл над ними зонт и, помедлив, глянул на «Химеру» и на свою руку — «Химера» послушно взял его под локоть. Общага была в двух кварталах от кампуса, а с учётом того, что библиотека находилась в самом отдалённом его конце, расстояние получалось немаленькое. Промок насквозь бы, заключил Чанёль, беззастенчиво косясь на «Химеру» — тот продолжал слабо и как-то виновато улыбаться и смотрел под ноги. — Мы раньше не встречались? — наконец задал мучивший его вопрос Чанёль. — Думаю, нет, — покачал головой «Химера». Когда они выбрались за пределы кампуса, дождь перестал плакать так отчаянно и сильно. Чанёль никак не мог отделаться от тянущего чувства ожидания: так бывает, когда смотришь фильм и всем нутром чувствуешь, что вот-вот должно что-то произойти. — Кстати, меня Чанёль зовут, — сказал Чанёль, вдруг спохватившись, что они до сих пор идут, не зная имён друг друга. — Я знаю, — с улыбкой кивнул «Химера». Чанёль резко остановился и заглянул растерявшемуся «Химере» в лицо. — Знаешь? — пробормотал он. — Откуда? Ты же сказал, мы не встречались. — Тебя ведь все знают, — «Химера» вскинул брови, и на пару секунд это вывело Чанёля из строя. — В нашем университете, во всяком случае, точно все. Половина, наверное, даже может похвастаться личным знакомством с тобой. Ваша группа очень известна. У «Химеры» были восхитительные глаза — смотреть в них было так страшно, но так завораживающе приятно. В них была необъяснимая, непередаваемая смесь нежности, робкой доверчивости и глухой, как знойный июльский жар, тоски. Чанёль боялся, но всё равно смотрел. — Нас знают, потому что у Бэкхёна визгливый голос на высоких нотах, Чонин своими пошлыми взглядами трахает всех прямо со сцены, Кёнсу отлично справляется с ролью безумного гения, Сэхун выглядит, как греческий бог, даже когда просто стоит, а у меня татуировка феникса на спине, — мрачно сказал Чанёль, развернулся, побрёл дальше и потянул «Химеру» за собой. — Больше нам гордиться нечем. Разве что тем, что все спят с кем попало. «Поддержание имиджа», как любит говорить Бэкхён. Почему-то от собственных слов стало противно и тоскливо — наверное, потому, что это действительно были единственные причины известности их группы. — Нет, — вдруг тихо, но уверенно сказал «Химера». — У вас классные песни. У Бэкхёна красивый голос. Чонин сам становится музыкой, когда играет свои партии. Кёнсу очень хороший актёр. Сэхуну повезло родиться красивым. А ты… Когда ты играешь на ударных, от твоей игры идёт такая энергия, что всё вокруг замирает в восхищении, и легко можно забыть даже собственное имя. — Спасибо, — ошарашенный такой откровенностью, пробормотал Чанёль. — Нам такого ещё никто не говорил. Мне так точно. Кстати об имени, — спохватился он и с досадой почувствовал глупое и неуместное волнение. — Ты так и не представился. «Химера» глянул на Чанёля из-под ресниц с грустью и добротой. — Ким Чондэ. — Чондэ, — задумчиво повторил Чанёль. Его не покидало ощущение, будто прежде он очень хорошо знал Чондэ, потом по каким-то неведомым причинам забыл, а теперь вспоминал заново. — Мы с тобой точно нигде раньше не виделись? — Я был на нескольких ваших концертах, — сказал Чондэ, неловко переминаясь. Чёрт, неужели он всё-таки промок, ужаснулся Чанёль, пытаясь разглядеть в мерцающей темноте ноги Чондэ. — Вряд ли ты мог увидеть меня в толпе, а если и видел, то точно не запомнил бы. Может, Чанёль и впрямь с кем-то его путал? Чондэ мало походил на тех, с кем обычно тусовался Чанёль. Он был другим: Чанёль не смог бы описать точно, каким — это было лишь беспокойное и немного грустное, как выцветающий закат, чувство. — Ты промок, да? — виновато спросил Чанёль, вновь неосторожно заглянув Чондэ в глаза. — Ты про кеды? Не знаю, не могу понять, — покачал головой Чондэ. — Вроде нет. До общаги они шли молча и как-то слишком медленно. Чанёль и сам не знал, почему еле волочит ноги — так, словно это он промок насквозь. Сердце билось размеренно, но натужно, с усилием. Чанёлю был знаком такой ритм: сердце обретало тяжёлую, обречённую уверенность, когда готово было творить. В таком состоянии Чанёль писал настоящие песни: они не пели их группой, никто из ребят даже не знал о их существовании — Чанёль складывал листы в стол. После таких песен оставалось мутное, как предгрозовое небо, глухое опустошение. — Ностальгия, — невольно улыбнулся Чанёль, когда они поднялись на просторное крыльцо общаги, надёжно укрытое широким козырьком. На крыльце неизменно толпились всякие личности (раньше Чанёль толпился вместе с ними) — курили и вели светские разговоры о том, кто где бухал и с кем спал. — Я давно здесь не был. — Я думал, ты всегда снимал квартиру, — сказал Чондэ, косясь на личностей. Он выглядел ещё более растерянным и тихим, чем прежде. — Сказать по-правде, меня отсюда выгнали, — неловко рассмеялся Чанёль. Гомон личностей по-соседству почему-то тоже раздражал и напрягал. — И вроде я пил не больше многих, да и большинство персон однозначно могут похвастаться более внушительным количеством приведённых девиц, но почему-то под раздачу попал именно я. Чондэ улыбнулся кротко, посмотрел на Чанёля с тихой, сдержанной грустью — и Чанёля пронзило этим взглядом, как безмолвной вспышкой молнии. Под этим взглядом отчего-то сделалось нестерпимо стыдно — за то, что Чанёля и впрямь выгнали за распутство и пьянство. За то, что он такой же, как курящие на крыльце личности, и ничем их не лучше. И даже настоящие песни не могут быть ему оправданием. — Я… пойду, наверное, — севшим голосом сказал Чанёль и, спустившись на пару ступенек, повернулся к Чондэ. — А ты обязательно выпей что-нибудь горячее, чтобы не заболеть, — он взглядом указал на кеды Чондэ. — Хорошо? — Да, — кивнул Чондэ и отвёл взгляд в сторону. — Спасибо, Чанёль. И Чанёль вдруг понял, что ему совсем не хочется уходить. Вот ни за что! Ему казалось, что что-то ещё неясное, но очень важное, маячит рядом, и если он отступит, он потеряет это навсегда. А ещё ему хотелось смотреть на Чондэ — пускай даже от этих невозможных взглядов в груди вскипали слёзы то ли радости, то ли звонкой боли. Ему хотелось быть с Чондэ — и плевать на ту странную неловкость, заставляющую говорить всякую ерунду. Чондэ был другим — но ни с кем прежде Чанёль не чувствовал такой близости. — Знаешь, у меня есть предложение, от которого ты, конечно, можешь отказаться, — затараторил Чанёль, мужественно глядя в глаза Чондэ. — Давай ты переоденешь кеды на какую-нибудь сухую и, желательно, непромокающую обувь, и мы сходим в кафе. Сейчас ведь ещё не очень поздно, и многие кафе здесь поблизости работают до двенадцати, а то кафе, которое нравится мне, и вовсе открыто до часу. Там красиво и там очень вкусные коктейли, если ты, конечно, любишь коктейли. Ты, конечно, можешь отказаться, я понимаю и не обижусь, просто я подумал, что сейчас очень красиво, и дождь почти закончился, и, в общем, вот. Но если ты не хочешь, то всё нормально, правда. Ты конченный идиот, пропивший остатки мозгов, дал себе мысленный подзатыльник Чанёль. — Нет, я… я хочу. Правда хочу, — сказал Чондэ и улыбнулся, сильно прижмуриваясь — в уголках глаз собрались морщинки, которые его совсем не портили. — Тогда… тогда пойдём ко мне, я переоденусь, и… — быстро заговорил он. — Меня не пустят, — покачал головой Чанёль. — Только не меня, особенно если вспомнить, как меня отсюда попёрли. Я тебя здесь подожду, на крыльце. Чондэ глянул на него взволнованно, словно сомневался, станет ли Чанёль его ждать, и Чанёль улыбнулся и уверенно кивнул ему. «Я мигом», — шепнул Чондэ и скрылся внутри. Как назло, когда меньше всего хочешь увидеть кого-то знакомого, все они непременно тебе встретятся. За те семь минут (Чанёль зачем-то даже засёк время), что он ждал Чондэ, с ним перездоровалась чуть ли не вся общага, как минимум половина из них предлагала закурить, и ещё треть, вдруг возомнив себя его хорошими друзьями, приставала со всякими расспросами. Чанёль с трудом сдержал вздох облегчения, когда Чондэ, переобутый в массивные белые кроссовки, наконец вернулся к нему. Чанёль спешно со всеми распрощался и раскрыл над Чондэ зонт. — Ты спас меня, честное слово, — наклонившись к Чондэ, доверительно прошептал он, когда они отошли на порядочное расстояние от крыльца. — Я и не знал, что у меня столько «знакомых», которым вдруг всем разом приспичило в десять вечера, в дождь таскаться туда-сюда из общаги. — Чтобы что-то получить, нужно это что-то или очень сильно захотеть, или перестать хотеть вовсе, — сказал Чондэ, осторожно беря Чанёля под локоть, и Чанёль с подозрительной лёгкостью простил всех своих надоедливых «знакомых». Кафе, в которое Чанёль повёл Чондэ, находилось у другой, более дальней от общаги станции. Это было небольшое двухэтажное здание, зажатое между громадами стеклянных высоток. На втором этаже, помимо внутреннего зала, имелся просторный балкон, на котором в тёплое время тоже можно было сидеть. Сегодня балкон по понятным причинам был закрыт, и Чанёль повёл Чондэ на другое своё любимое место — в дальний угол зала, скрытый зеленью в больших напольных горшках. Столик таился у окна во всю стену — там, за стеклом, искрилась в темноте цветными вывесками улица. Обычно Чанёль приходил сюда один: столик был двухместный, с большими удобными креслами, и до него мало кто добирался. — Здорово здесь, — восторженно сказал Чондэ, озираясь по сторонам, а Чанёль обрадовался его похвале так, словно сам был хозяином этого кафе. — Мне нравится, что здесь тихо, но очень уютно, — принялся объяснять Чанёль. — Я часто прихожу сюда заниматься. — В кафе? — удивлённо вскинул брови Чондэ. — Мне всегда казалось, что удобнее заниматься в своей комнате. Тем более, ты живешь на квартире. — Дома не получается сосредоточиться, — покачал головой Чанёль. — Мы живём с Сэхуном, а он — спец по части занудств и приставаний. Так что дома я обычно только сплю и иногда ем. Когда принесли меню, Чондэ, поначалу приободрившийся, вдруг заметно сник. — Я, кажется, выложил телефон и кошелёк в общаге, — пробормотал он, ощупывая карманы своей гигантской толстовки. — Вот это вообще не проблема, — поспешил заверить его Чанёль. — Я заплачу. В конце концов, это ведь я тебя позвал. — Правда? — Чондэ выглядел растерянным. — Правда-истина! — закивал Чанёль и быстро сменил тему: — Что ты хочешь поесть? Чондэ оказался маловытным и совершенно не привередливым в еде. Явный и живейший интерес он проявил только к клубничному коктейлю. «Обожаю сладкое, — виновато улыбнулся он. — Особенно всё, в чём есть клубника. Знаю, звучит странно. Обычно сладкое любят девушки». Чанёль хотел возразить, что тоже любит сладкое, но девушкой от этого ещё не стал, и что лично знал девушек, которые ненавидят сладкое. Но промолчал. Его смущало то, что за столько времени общения в основном говорил только он. Чондэ узнал о нём едва ли не всё (и даже зачем-то то, что в детстве Чанёль носил очки и у него были хорьки), а Чанёль о Чондэ — лишь то, что Чондэ учится на переводчика с китайского, что дома в другом городе у него остались три кошки, и что он обожает клубнику. Чанёль чувствовал себя эгоистом и бессовестной сволочью. Он боялся неловких пауз и потому невольно начинал говорить всё подряд (иногда даже сам замечал, что говорит бессвязно и всякую ерунду), но Чондэ не перебивал его и изредка отвечал на его реплики. Но, что куда важнее, Чондэ его слушал. Нет, не так. Чондэ его слушал. Это не были дань вежливости и смущённое молчание — Чондэ слушал его, и Чанёль видел в его глазах интерес и понимание. Это сбивало с толку и дарило прежде неведанное ощущение свободы и… правильности. Словно Чанёль искал образ того, чего прежде не знал и даже не мог представить, и сейчас наконец нашёл это. — Я могу болтать часами, а ты устал, — глядя на Чондэ, улыбнулся Чанёль. Он больше не пытался спрятать взгляд или сделать вид, что не смотрит. — Вовсе нет, — тихо ответил Чондэ. Он и впрямь выглядел уставшим, но его глаза улыбались. — Мне нравится тебя слушать. Наверное, не закрывайся кафе в час ночи, они просидели бы в нём до утра. Дождь почти прекратился, и Чанёль не стал раскрывать зонт. Они медленно брели по пустым, искрящимся тёмными огнями улицам, и молчание больше не давило и казалось таким естественным сейчас. Чанёль чувствовал себя непривычно оглушённым и измотанным, но это опустошение было правильным, словно он написал настолько красивую и настоящую песню, что сам ещё не мог до конца в это поверить. Чондэ шёл рядом — достаточно близко, чтобы можно было взять его за руку. Чанёль не делал этого: не потому, что боялся или стеснялся, а потому, что идти вот так — даже просто зная, что он рядом — было достаточно. — Как-то быстро мы пришли, — с сожалением улыбнулся Чанёль, когда они вновь стояли на крыльце уже тёмной, спящей общаги. — Слишком быстро, — согласился Чондэ. Чанёль спустился на ступеньку ниже, чтобы они были наравне, и повернулся лицом к Чондэ. Тысячи слов вертелись на языке, но нужных и правильных среди них Чанёль найти никак не мог. Чондэ смотрел на него с лёгкой, чуть виноватой улыбкой, но взгляд его был серьёзен. — Ты далеко живёшь? — наконец спросил он. — Отсюда — два квартала: один до станции, второй — до дома. Может быть, знаешь высотку, где на первом этаже большой-большой «7eleven»? Вот там. Чондэ кивнул и спрятал руки в карманы, чтобы Чанёль не видел, как он теребит рукава толстовки. — Извини меня, Чанёль, — глядя под ноги, сказал Чондэ. — За что же? — растерялся Чанёль. — За то, что потратил на меня целый вечер, и теперь возвращаешься домой среди ночи, — грустно улыбнулся Чондэ. — Я бы сделал это снова, если бы мог, — рассмеялся Чанёль. Чондэ тихо засмеялся вместе с ним и внимательно посмотрел на него. — Позвони мне, как доберёшься до дома, ладно? Пожалуйста, — попросил он. — Хорошо, — кивнул Чанёль, — но тогда мне нужен твой номер, — и протянул Чондэ свой телефон. Его не покидало чувство, что он должен сделать что-то ещё. Это чувство горячим, надоедливым зудом звенело во всём теле, и Чанёль невольно сжимал кулаки, силясь его унять. Чондэ вернул ему телефон, и несколько секунд Чанёль вспоминал, что с ним нужно сделать. — Что же, тогда… спокойной ночи? — слыша свой голос словно со стороны, сказал Чанёль. — Спокойной ночи, Чанёль, — улыбнулся Чондэ, и Чанёль смотрел на его красивые, чётко очерченные губы. Наверное, он зря смотрел. Потому что он сделал это прежде, чем подумал и успел остановиться — прижался губами к губам Чондэ, мягким и горячим. Отстранился, оглушённый собственной дуростью, и заглянул Чондэ в глаза. Доброта — нежная и бледная, как рассветный туман. Печаль — глухая, выцветшая, выгоревшая, как осенние поля. И неверие — как замершая, сиренево-белая вспышка молнии, как рассыпавшийся беззвучным эхом раскат грома. Сердце ухнуло в желудок тяжёлым холодным комом. На непослушных, негнущихся ногах Чанёль спустился по лестнице и, не оглядываясь, быстро зашагал к станции. Дойдя до станции не выдержал и перешёл на бег. Горло перехватывало, но он остановился только у своего подъезда. В лифте осел на пол, привалился спиной к железной стене и обхватил голову руками. Какой же ты идиот. — Ты можешь толком объяснить, что случилось? Только без занудства и прочих поэтических пассажей! — Я идиот. — Это известно. Как ты пришёл к осознанию этого? — Кажется, я всё испортил. — Не в первый раз. А если по существу? Сэхун умел быть хорошим и понимающим другом. Но только не разбуженный среди ночи и не вынужденный ещё сонным мозгом вдумываться в чужие страдания. Чанёль не будил его специально — просто неосторожно натыкался в темноте на всё, что попадалось ему на пути, и чуть не свернул полкухни в поисках стакана. Теперь же Сэхун с помятым лицом мрачно щурился на яркий кухонный свет и крутил в руках открытую, но ещё не тронутую банку пива. — Если ты не станешь говорить, я пойду спать дальше, — сказал он, так и не дождавшись от Чанёля ответа. — Иди, — рассеяно кивнул Чанёль. — Я не хотел тебя будить. Извини. Сэхун засопел, понюхал банку, сморщился и, отставив банку в сторону, сел за стол напротив Чанёля. — Ты редко лажаешь не по пьяни, — сказал он. — Может, скажешь, что выкинул на этот раз? Я всё равно уже не сплю и даже готов тебя выслушать. Чанёль слабо улыбнулся и прикрыл глаза. Он действительно облажался по-крупному, но алкоголь не мог оправдать его, потому что он был совершенно трезв. — Всё было так хорошо. Так… правильно. А потом я полез к нему целоваться. За каким-то чёртом, — наконец сказал Чанёль. — Дурень, — поцокал языком Сэхун. — Ну что же ты за дурень-то такой, а? Тебя жизнь ничему не учит. Сколько ещё раз ты будешь наступать на одни и те же грабли? — Сколько? — горестно рассмеялся Чанёль. — Не думаю, что он захочет меня видеть после такого. — Это Бэкхён-то? Выносить тебе мозг, по-моему, его любимый вид спорта, в котором он неплохо преуспел за два года. Ты лучше скажи, какого хрена ты опять с ним связался? Не ты ли полгода назад старательно втирал мне, что у вас всё кончено, совершенно точно и без всяких «но». Знаешь, это, в конце концов, несерьёзно — вот так легко вестись на малейшие провокации с его стороны. Я не спец по части отношений и вообще не претендую, но, по-моему, ты с самого начала был интересен Бэкхёну только потому, что у тебя большой член. — При чём здесь Бэкхён и мой член? — ошарашенно уставился на Сэхуна Чанёль. Сэхун растерянно заморгал и молчал с минуту. — А о ком мы тогда говорим? — наконец спросил он. Чанёль обхватил голову руками и тихонько взвыл. — Лучше бы я действительно целовался с Бэкхёном. Сэхун поджал губы и вдруг несильно, но ощутимо хлопнул Чанёля ладонью по голове. — Мне надоело, что ты ноешь и не можешь ничего толком объяснить, — нахмурился он. — Или говори нормально, или не говори ничего. С кем тебя угораздило? — Я встретился с ним в библиотеке, — скороговоркой начал Чанёль. — Его зовут Чондэ и у него не было зонта. Я проводил его до общаги. Потом мы пошли в кафе. Потом я снова проводил его до общаги и взял его номер телефона. И поцеловал. Всё. Сэхун смотрел на Чанёля с плохо скрываемым раздражением. — И где здесь криминал? — так и не дождавшись какого-либо продолжения, наконец спросил он. — Он не такой, — тихо сказал Чанёль. — В смысле? Он натурал? — Нет… Не знаю. Но вроде нет. — Так в чём проблема?! — не выдержав, воскликнул Сэхун. — Он позволил тебе проводить себя до общаги, позволил сводить в кафе, дал тебе свой номер телефона и не врезал по яйцам, когда ты его поцеловал. Что ещё не так?! — Я не должен был его целовать, Сэхун, — сказал Чанёль. — Всё было просто замечательно, и мне было так хорошо просто оттого, что он рядом. А потом мне как будто отшибло мозги и я сам всё испортил, за секунду. Сэхун долго сидел, прикрыв глаза и ничего не говоря. — Объясни мне, пожалуйста, что за страшное преступление — поцеловать человека, который тебе понравился? — наконец спросил он. — И которому, судя по твоему рассказу, нравишься ты. — Ты думаешь, я ему нравлюсь? — с сомнением пробормотал Чанёль. — А с чего бы он тогда с тобой весь вечер таскался? — хмыкнул Сэхун. — Знаешь, если бы ты был ему неинтересен, он послал бы тебя сразу же. Во всяком случае, в кафе с тобой среди ночи точно не пошёл бы. И да, ты всё-таки идиот. Потому что, вместо того, чтобы сбегать непонятно от чего, нужно было привести его сюда, раз уж тебя в общагу не пускают, и нормально с ним потрахаться. И не ебать всякой хернёй мозг ни себе, ни другим. — Ты не понимаешь, Сэхун, — покачал головой Чанёль. — Он не такой. Не такой, как ты или я. Не такой, как Бэкхён или кто-то, с кем мы привыкли общаться. Он… другой. С ним нельзя так, как ты говоришь. — Нет, не понимаю, — поджал губы Сэхун, глядя на Чанёля с разочарованием. — Ты его не знаешь — ты не можешь говорить, что знаешь человека, если знаком с ним лишь несколько часов, и тем более успел в него влюбиться. С чего ты решил, что можешь с уверенностью говорить, что всё испортил, если даже не знаешь, что об этом думает он? Может, всё-таки нужно с ним поговорить? Чанёль зажмурился и спрятал лицо в ладонях. Он ведь обещал Чондэ, что позвонит, как только доберётся до дома. Он дома уже полчаса, но так ничего и не сделал. Может, он и трус, но притворяться, будто ничего не было — ещё более подло. Чондэ… не такой. Он другой. Сэхун, наверное, в чём-то прав: нельзя узнать человека за несколько часов, тем более в той степени, чтобы можно было утверждать что-то наверняка. И Чанёль действительно не знал о Чондэ почти ничего. Но он чувствовал Чондэ — и это Сэхуну объяснить было невозможно. Невозможно было передать так, чтобы он поверил — почувствовал это так же, как и Чанёль. Чанёль не смог бы рассказать, какие у Чондэ невозможные, самые добрые в мире глаза. Не смог бы описать его улыбку — кроткую и нежную, полную сдержанной, безмолвной грусти. С Чондэ Чанёль чувствовал себя правильно и удивительно спокойно, словно наконец оказался дома, и для того, чтобы почувствовать его близость, не нужны были никакие слова или что-то большее. Прикосновения, объятия, поцелуи — всё это было каким-то неправильным и слишком откровенно отдавало плоским, очевидным желанием. Чондэ доверился ему, подпустил его на расстояние ещё более близкое, чем самый жаркий поцелуй и самое откровенное признание — Чанёлю не нужны были даже слова и мысли, чтобы понимать его. Чтобы чувствовать его. Но Чанёль сам всё испортил — потому что поддался секундному желанию. Потому что привык действовать так всегда и со всеми, и, безжалостно и бездумно, предал то бесценное, что подарил ему Чондэ — близость, не требующую ничего взамен. Чанёль с силой потёр лицо ладонями, взял телефон и нашёл номер Чондэ. Сэхун мрачно смотрел на телефон в его руках, а потом кивнул. «Звони, — сказал он. — Не будь идиотом ещё больше, чем ты уже есть». — Да, — Чондэ ответил почти сразу, после третьего гудка. — Да, Чанёль. Как ты? — Извини, что сразу не позвонил, — тихо сказал Чанёль, скребя ногтем столешницу. — «Извини, что я такой трус и придурок», — шёпотом подсказал Сэхун. Чанёль демонстративно отвернулся к окну. — Всё в порядке, — Чанёль слышал в голосе Чондэ улыбку. — Чондэ, — чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, сказал Чанёль, — если я чем-то тебя обидел или сделал что-то неправильно — прости меня, пожалуйста. За спиной послышался раздосадованный вой Сэхуна. — Всё хорошо, Чанёль, — после секундной заминки ответил Чондэ. — Всё правда хорошо. Чанёль смотрел в окно, на редкие огни спящего в темноте города. Вновь начинался дождь, и где-то далеко и ещё совсем тихо вздыхала гроза. Чанёлю очень хотелось поговорить с Чондэ, но что сказать, чтобы опять всё не испортить, он не знал. — Тогда… тогда спокойной ночи, Чондэ, — через силу улыбнулся Чанёль. В горле стоял противный, липкий и совершенно неуместный ком. — Спокойной ночи, Чанёль, — тихо сказал Чондэ. От нежности в его голосе хотелось расплакаться, позорно и сильно. Сэхун присел на подоконник напротив Чанёля, забрал вибрирующий гудками телефон и заглянул Чанёлю в лицо. — Дурень, — с жалостью сказал он и погладил Чанёля по голове. — Почему ничего ему не сказал? — Что, например? — почти шёпотом спросил Чанёль. Всё тело наливалось противной, ноющей тяжестью — даже после концертов он редко так уставал. — Хотя бы то, что он тебе нравится, — пожал плечами Сэхун. У Чанёля не осталось сил отвечать. — Ну и иди тогда спать, — сказал Сэхун и отлип от подоконника. — У нас репетиция завтра до занятий, если ты ещё об этом помнишь. — Да, я помню, — кивнул Чанёль. Он не помнил. Он думал о Чондэ. Он не мог знать, но он чувствовал: Чондэ тоже не спит — он тоже смотрит на грозу, которая в сговоре с ночью против приближающегося рассвета. — Иди спать, — повторил Сэхун и выключил на кухне свет. Тёмное небо на миг расцвело бледной сиреневой вспышкой. Чанёль не знал, когда именно свыкся с мыслью, что он — такой. Дело было даже не в том, что парни ему всё-таки нравились больше. Такой — это значит, как всё его окружение. Чонин любил описывать их стиль жизни и все вытекающие из этого последствия фразой: «Это рок-н-ролл, детка!» Ни добавить, ни убавить. Они старательно и по мере возможностей копировали образы знаменитых металлистов шестидесятых. Бухло, секс, наркотики. С последними возникали проблемы: на наркотики нужны были деньги, их было сложно достать и, самое главное, почти ни у кого они не вызывали должного трепета и вожделения. Посему от них быстро отказались. Но от бухла и секса никто отказываться не собирался. Чанёль не смог бы с уверенностью сказать, когда и с кем у него случился первый секс. Это легко и быстро стало привычкой: всегда носить в кармане джинсов презервативы и не спрашивать имя человека, с которым собираешься провести ночь. «Защищённый секс без обязательств!» — такой принцип старательно пропагандировал Чонин, и у Чанёля ни разу не было повода усомниться в его правильности. Чонин был прав и ещё кое в чём. «Трахайтесь с кем угодно, сколько угодно и как угодно, — говорил он. — Но никогда — слышите, сучьи дети, никогда! — не вздумайте в кого-то влюбляться». Пожалуй, именно это и держало их сплочённой группой почти полтора года. Нет отношений — нет проблем и заморочек. Чанёль знал это и помнил, как «Отче наш». Но на втором курсе перед новогодними каникулами что-то пошло не так, и Чанёль впервые в жизни облажался по-крупному. С ним случился Бён Бэкхён. Назвать это отношениями у Чанёля не повернулся бы язык. «Мозгоебля с вкраплениями секса среднего качества» — как выразился Сэхун и, пожалуй, это было самое точное определение. Чанёль не взялся бы судить, кто из них с Бэкхёном был виноват. Может быть, Чанёль отдавал больше, чем было нужно. Может, Бэкхён требовал от Чанёля слишком многого. Через два месяца трепания нервов друг другу и всей группе Кёнсу не выдержал и безапелляционным тоном заявил: «Или вы держитесь друг от друга на расстоянии пушечного выстрела во всех смыслах, или ебёте друг другу мозги и жопы, но — отдельно от нас. Решайте сейчас. Если что, найти ударника и вокалиста — не проблема. Народ в очередь выстроится, чтобы занять ваши места». Чанёль в жизни не подумал бы, что расставаться с кем-то может быть так легко и приятно, если не сказать радостно. Учёба, музыка, тусовки — их жизни были одинакового состава, но различными их делало соотношение компонентов друг к другу. Кёнсу и Сэхун серьёзно относились к учёбе, любили их группу и не особо увлекались выпивкой и сексом. Чонин и Бэкхён спускали на тусовки все имеющиеся деньги, больше всех заботились о разбитном и аморальном облике группы и время, отведённое для учёбы, тратили на отдых. Чанёль жил музыкой. Если бы её не было в его жизни, он ходил бы на занятия так же часто, как Кёнсу и Сэхун — то есть, почти всегда. К тусовкам Чанёль относился как к необходимой жизненной рутине — всем так или иначе приходится ходить в туалет и чистить зубы. Чанёль хорошо переносил выпивку и чётко знал свою меру. Он с уверенностью мог назвать себя опытным партнёром в сексе. Но во всём, что касалось отношений, он был самый что ни на есть новичок без малейшего представления о сути вопроса. А ещё Чанёль был творческим человеком — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Превратить маленькую проблему в большую — не вопрос. Придумать сложность на ровном месте или, того хуже, несуществующую проблему и страдать из-за неё — да пожалуйста! Чанёль знал свою странность — чем мельче и заковыристей проблема, тем сильнее он загоняется по её поводу. Дурацкая и самая ужасная черта характера. Может, именно из-за неё Чанёль и начал писать стихи: это стал единственный способ поделиться всей невыносимой сложностью своих мыслей и чувств. Чанёль привык и смирился с тем, что для большинства окружающих его людей многих проблем, серьёзных и важных для него, просто не существует, или же этим проблемам придаётся намного меньшее значение. Чанёль научился быть, как все, когда это нужно. В конце концов, вся жизнь есть лишь бесконечная смена масок. А Чондэ не носил масок. Чанёль не знал, почему был так уверен в этом — может, в нём наконец проснулось пресловутое шестое чувство. Но Чондэ совершенно точно был сильнее Чанёля: нужна огромная смелость, чтобы быть собой. Если бы Чанёль не был трусом, он не побоялся бы всегда быть настоящим. Но за это пришлось бы платить большую цену — Чанёль остался бы один. — Это долго будет продолжаться? — вырвал Чанёля из раздумий ворчливый голос Кёнсу. — Так ужасно, как сегодня, ты не играл ещё ни на одной репетиции. Что происходит? Кёнсу мрачно смотрел на Чанёля и медленно жевал посыпанный сахаром пончик. Они сидели в столовой на втором этаже, представлявшем собой круговой застеклённый балкон, с которого весь первый этаж был виден как на ладони. Столик, который они успели занять, располагался у застеклённой стены, и можно было наблюдать за всем, что происходит внизу. — Ты о чём? — наконец ответил Чанёль и даже попытался улыбнуться. — Я спрашиваю, какого хрена ты облажался на репетиции и теперь с отмороженным видом смотришь в одну точку и не отвечаешь на мои вопросы. Ну вот что ты там увидел? — Кёнсу был уже близок к тому состоянию, когда его привычка ворчать перерастала в настоящее раздражение. — Ничего, — бодро, как ему самому показалось, ответил Чанёль. — Я просто смотрел. Ни на что. Чанёль врал. И Кёнсу догадывался об этом — шестое чувство у него было развито ничуть не хуже. — Мне даже смотреть на тебя такого противно, — сказал Кёнсу и принялся вытягивать салфетку из вазочки. — Не смотри, — пожал плечами Чанёль. Недовольство Кёнсу сейчас волновало его меньше всего. Кёнсу фыркнул и демонстративно отвернулся от него, и Чанёль снова стал смотреть вниз. Чондэ сидел за столиком один. Он пришёл позже них — Чанёль видел, как он бродил по залу, раздумывая, куда сесть, и наконец забился в самый дальний угол, но наискосок со второго этажа Чанёлю было хорошо его видно. Чондэ ел обед, принесённый с собой в ланчбоксе, а потом взялся читать книгу. Настоящую, в твёрдой синей обложке и со слегка пожелтевшими от времени страницами. Чанёль не успел разглядеть, что это за книга. Где-то на фоне он слышал голоса Кёнсу и Сэхуна, вернувшегося к ним с подносом, но он их не слушал. Он думал о Чондэ. Почему он не идёт домой? Почему сидит здесь один, хотя обед давно закончился и, если бы у него были пары, он ушёл бы? Может, кого-то ждёт? Иначе зачем сидеть и читать здесь, где всё время кто-то отвлекает своими разговорами? Но он сидит уже давно, и к нему никто не подходит. Значит, не ждёт. Сидит и читает здесь, потому что так хочет. Может, подойти? Но что тогда сказать? И как смотреть в глаза после вчерашнего? Можно сделать вид, что всё нормально и ничего не было, но они-то оба знают, что Чанёль вчера облажался. И самое страшное, что Чондэ не обижается. Он готов простить Чанёлю любую дурость, потому что понимает: Чанёль привык так делать и ему, в отличие от Чондэ, не хватает смелости быть собой. — Может, хотя бы ты мне объяснишь, что с этим придурком происходит? Чанёль растерянно посмотрел на Кёнсу и Сэхуна. Они о нём говорят? — По-моему, ничего особенного, — пожал плечами Сэхун, ковыряясь в тарелке с салатом. — Всё как всегда. Творческий кризис. — То есть ты считаешь это нормальным? То, что он чуть не завалил нам репетицию, а теперь с отмороженным видом пялится в никуда? — уточнил Кёнсу. — Чанёль плохо спал сегодня ночью, — сказал Сэхун. — С чего бы? — презрительно сморщился Кёнсу, и Чанёль, внутренне замерев, уставился на Сэхуна: скажет или нет? Кёнсу был последним, кому Чанёль стал бы рассказывать о том, что произошло вчера. — Он всю ночь писал стихи, — Сэхун отложил палочки. — По-моему, даже не ложился. Так что неудивительно, если учесть, что он вообще не спал. И всё-таки Сэхун был хорошим другом. Чанёль смотрел на него с восхищением и благодарностью: Сэхун мог сказать Кёнсу всё, как есть, потому что тоже не понимал Чанёля. Но не сказал. Потому что, даже не понимая Чанёля, всегда принимал его со всеми его странностями. А это уже очень много — принятие. Чанёль вдруг подумал, что Сэхун не просто его лучший друг — он его единственный друг. Единственный, кто всегда на его стороне, без всяких «почему». А Чондэ? У Чанёля есть Сэхун, а у Чондэ? Есть у него такой друг, который, пускай даже не понимая его, принимал бы его настоящего? Чанёль снова глянул вниз: Чондэ читал, подперев ладонями подбородок. Нет, с тоской понял Чанёль, никого у него нет. Иначе не сидел бы он сейчас здесь. Чондэ один. У Чанёля есть Сэхун и, на худой конец, ребята из группы — при желании даже от Кёнсу можно добиться сочувствия и поддержки. А Чондэ совсем один. Никто не скажет ему: «Что бы ни случилось, я на твоей стороне». Он один — потому что за смелость быть собой человек платит одиночеством. Но ведь ты такой же! Ты научился быть трусом и лицемером, научился быть удобным для других, чтобы у тебя был хоть кто-нибудь, но ты такой же, как он! Ты будешь просто продолжать смотреть? Ты впервые встретил своего человека — который не просто понимает или принимает тебя, а который чувствует тебя — и ты сделаешь вид, будто ничего нет, оправдывая бездействие собственной незначительной глупостью, которая, в общем-то, не так уж и ужасна, и за которую он тебя давно простил? Ты будешь молчать? Тогда ты даже хуже, чем предатель. — И всё равно! Вот куда он сейчас смотрит? Спорим, он даже нас не слышит? — раздражённо сказал Кёнсу. Чанёль посмотрел на него и понял, что зол. Ужасно зол. Он знал, что на самом деле злится на себя, и Кёнсу здесь не при чём, но… — Ты долго будешь говорить обо мне в третьем лице? — тихо спросил он, глядя Кёнсу в глаза. — Мне уже заказаны гроб и место на кладбище, да? — Сподобился! — оскалился Кёнсу в ненастоящей улыбке. — Услышал нас! С чего бы вдруг, а? — Ей, хватит! Не начинайте! — вскинулся Сэхун. Он ненавидел и боялся, когда при нём всерьёз ругались. — Я не начинаю, — пожал плечами Чанёль. — Я вообще молчал. — Конечно, — кивнул Кёнсу. — У тебя очередная придуманная проблема, а нам сидеть и гадать, что же опять не так. — Что-то не помню, чтобы когда-нибудь тебя интересовали мои проблемы. Что сейчас вдруг изменилось? — Я знаю тебя не первый год, мы в одной группе, и к тому же у нас завтра концерт. — Тогда мог бы просто спросить: «Что с тобой». — Хватит! — Сэхун подскочил со стула. — Сколько можно? Почему вы оба не можете просто заткнуться? Вы сейчас подерётесь, и из-за чего? Прекратите! — Меня бесит, что я должен терпеть чужие беспричинные загоны, — хмыкнул Кёнсу. — Терпеть?! — у Чанёля даже охрип голос от злости. — Когда это ты — и терпел? Знаешь, Кёнсу, тебя не это бесит. Я вдруг перестал быть нормальным. Общение со мной вдруг перестало быть лёгким и необременительным. А ты к такому не привык. Ты привык, что я такой, как все. А я не такой. И нет, мне не стыдно и мне плевать, если ты обижен или разочарован. — А ты эгоист, — медленно сказал Кёнсу. У него были страшные глаза. — Мы-то всё думали, что Бэкхён — специалист по части истерик и скандалов. А настоящая истеричка, оказывается, ты. — Да пошёл ты! — сквозь зубы сказал Чанёль, подхватил рюкзак и, перепрыгивая через ступеньки, сбежал по лестнице на первый этаж. Он знал, что уже совсем скоро будет жалеть о сказанных сгоряча словах. Но он устал. Устал оправдываться и извиняться. Так что пусть Кёнсу действительно идёт. Куда-нибудь. Чанёль остановился и оглянулся на Чондэ. Тот был увлечён чтением — Чанёль видел это по его лицу, серьёзному и сосредоточенному. Наверное, и хорошо, что он не заметил Чанёля: Чанёль не хотел бы, чтобы Чондэ видел его таким. Чанёль закинул рюкзак на плечо и вышел из столовой. В небе собиралась гроза. — Ну и что это было? А, самое главное, зачем?! — с порога встретил Чанёля негодованием Сэхун. — Я знаю, что ты расстроен и подавлен, но, чёрт возьми, нам завтра выступать! И что, мы останемся без клавишника? — Кёнсу — не Бэкхён, — устало сказал Чанёль, пытаясь снять кроссовки, не развязывая. — Он может меня ненавидеть, но группу он не подведёт. — И всё равно! — упрямо воскликнул Сэхун. — Да, Кёнсу любит перебарщивать с ехидством, но это было слишком. — Что ты от меня хочешь? — спросил Чанёль и облегчённо вздохнул: ему наконец удалось избавиться от обуви. — Чтобы я чувствовал себя виноватым? Чтобы умолял Кёнсу простить меня? Знаешь, мне надоело. По-моему, он ни над кем больше так не издевается, как надо мной. Так что пусть хоть раз в жизни побудет посланным далеко и надолго. Сэхун не нашёлся, что возразить, и Чанёль, воспользовавшись его замешательством, скрылся в ванной. Сбросил одежду, закрылся в душевой кабине, сел на пол и, устроив на плече душевую лейку с горячей водой, закрыл глаза. Убежав из столовой, Чанёль бродил по городу, пока совсем не стемнело. Небо над ним старательно хмурилось и иногда грозно ухало, но никак не могло разразиться дождём. Он успел много раз пожалеть о том, что так глупо и бессмысленно поругался с Кёнсу. Кёнсу, конечно, тоже хорош, но всё же. Можно было сделать всё по-нормальному: не спорить с Кёнсу и не доводить до ссоры, а вместо этого подойти и поговорить с Чондэ. Можно было бы, наверное, даже ничего и не говорить, просто сидеть рядом и смотреть, как он читает. Всё было бы лучше, не будь Чанёль таким дураком. А теперь он кругом и перед всеми виноват. Вот же гадство! — Ты есть будешь? — спросил Сэхун, когда Чанёль вылез из ванной. — Не хочу, — покачал головой Чанёль и ушёл в свою комнату. Он не стал включать свет и, на ощупь одевшись, вытянулся на постели. Ему нужно поспать, несмотря даже на то, что совсем не хочется. Если на завтрашнем концерте он будет лажать так же, как сегодня на репетиции, то он опозорит и себя, и группу. Чондэ не станет его в этом упрекать, но… Чондэ ведь придёт на концерт? Чанёль сел и принялся в темноте перерывать рюкзак на предмет телефона. Это глупости всё, зря он так волнуется! Конечно Чондэ придёт! Чанёль нашёл телефон, перебрался через завал одежды на кровати и встал у окна. С минуту гипнотизировал взглядом номер Чондэ в списке контактов и наконец нажал на вызов. Гудок. Один, второй, третий. Чондэ не брал трубку. Восьмой, десятый, двенадцатый. Чондэ не отвечал. После двадцатого гудка вызов сбросился автоматически. Чанёль потерянно уставился на погасший экран. В горле вдруг заскреблись слёзы — глупые, бессмысленные, горькие. «Это ведь ничего не значит, — сам себе прошептал Чанёль. — Он мог просто не слышать звонка». Это почти наверняка было правдой, но легче от этого почему-то не делалось. Чанёль отложил телефон на стол, открыл настежь окно и, оперевшись о подоконник, стал смотреть на город, мерцающий огнями до самого горизонта. Дождь шёл сильный (он застал Чанёля ещё на подходе к дому), и по унылому размеренному шуму Чанёль понял, что идти он будет всю ночь. Из окна их квартиры было видно здание общаги, и Чанёль силился разглядеть его среди других высоток. Здание, где больше всего светящихся окон — пожалуй, именно оно. Интересно, какое из окон — окно комнаты Чондэ? Может, оно вообще выходит на другую сторону, и Чанёль напрасно вглядывается в искрящуюся ночь? А может, Чондэ уже спит. На самом деле причин, почему он не ответил, может быть огромное множество, но Чанёль боялся лишь одной — Чондэ просто не захотел отвечать. А вдруг он ещё не дома и, как вчера, оказался в такой дождь без зонта? Сомнительно, конечно — Чондэ, в отличие от Чанёля, уж точно не наступит на одни и те же грабли дважды. Но вдруг? Чанёль вновь схватился за телефон и, с силой вцепившись в край подоконника, набрал номер Чондэ. Снова гудки. Пятый, десятый, двадцатый. Чанёль осторожно положил телефон на подоконник, подальше от раскрытой створки, вернулся на кровать и стал смотреть в потолок: там шевелились бледные тени от стекающих по стеклу дождевых потоков. Чанёль даже не сразу понял, что наконец плачет — вздрогнул, когда тёплая капля скатилась по щеке и защекотала шею. «Дурак, — сиплым шёпотом попытался вразумить себя Чанёль. — Чего ты ноешь-то? Ничего ведь не случилось!» Но слёзы не останавливались, и Чанёль, перевернувшись на живот, уткнулся лицом в подушку и разревелся в голос. Ему было стыдно за эту слабость, но он ненавидел себя за этот стыд, потому что снова пытался убежать от себя. — Чанёль, ты как? — впустив в комнату неяркий туман света, тихо спросил Сэхун. — Тебе что-нибудь нужно? Несколько секунд Чанёль раздумывал, стоит ли затаиться и притвориться спящим, но тут же понял, что обманывать ещё и Сэхуна — верх подлости. — Всё хорошо, — ответил он шёпотом, чтобы Сэхун не понял, что он плачет. Сел и постарался незаметно вытереть размазанные по щекам слёзы. — Мне ничего не нужно. Спасибо, Сэхун. Сэхун не ответил и, пробравшись в комнату, прикрыл за собой дверь. Чанёль очень надеялся, что слёзы высохнут до того, как глаза Сэхуна привыкнут к темноте и он разглядит зарёванное лицо Чанёля. — Ты извини меня, Чанёль, — тихо начал Сэхун. — Я правда не понимаю, почему твоя жизнь, вроде такая же, как и моя, намного сложнее и тяжелее. Я не понимаю тебя, Чанёль. Пытаюсь, и не могу. Но я вижу, что тебе больно по-настоящему. Скажи, чем я могу тебе помочь? Что мне сказать или сделать, чтобы помочь тебе хоть чем-то? Чанёль невольно улыбнулся и прикрыл глаза. — Я не знаю, Сэхун, — ответил он. — Я и сам не знаю, чем мне можно помочь. Наверное, это просто нужно пережить. Сэхун молчал, но не уходил. — Такого ведь раньше не было, — сказал он. — Я знаю тебя третий год, и такое с тобой впервые. Неужели это и есть… любовь? — Не знаю, — ответил Чанёль. — Наверное, да. — Тогда я не хочу влюбляться, — едва слышно сказал Сэхун. — Если это так невыносимо, то я… не хочу. Чанёль слабо рассмеялся и посмотрел на серьёзное лицо Сэхуна. — Спасибо тебе, Сэхун. За честность и за то, что, несмотря ни на что, ты всё равно на моей стороне. Спасибо. — Ты мой друг, — просто сказал Сэхун. Смущённо засопел и пошёл к двери. — Если тебе что-то будет нужно, не знаю, поговорить или даже просто побыть рядом — скажи мне, ладно? А вообще, если сможешь, попытайся поспать. У нас завтра концерт всё-таки, а не косплей зомби. — Да, — улыбнулся Чанёль. — Я постараюсь заснуть. Спокойной ночи. Сэхун кивнул и осторожно прикрыл за собой дверь. Любовь. Чанёль ни разу не думал об этом так… глобально. Хотя Сэхун, наверное, прав: не может что-то незначительное и ненастоящее быть таким тяжёлым и болеть так сильно. Потому что если нет, то Чанёль точно дурак. А Чондэ? Кёнсу всё-таки прав: Чанёль эгоист. Он столько думал о Чондэ, но ни разу так и не задался самым главным вопросом: а что Чондэ думает именно сейчас? Когда Чанёль творит всякие глупости, когда трусит и молчит вместо того, чтобы сказать простое «извини» — что думает об этом Чондэ? Когда вместо того, чтобы просто быть рядом, Чанёль страдает ерундой и придумывает тысячи оправданий своей трусости — что Чондэ должен чувствовать? Как же ты невыносим, с бессильной злостью отругал себя Чанёль. Невыносим настолько, что даже Чондэ, наверное, не сможет тебя такого терпеть. От этой мысли страх холодными липкими пальцами сжал всё внутри, и Чанёль невольно вздрогнул. Нет, не может всё вот так закончиться! Да, Чанёль дурак, да, лажает на каждом шагу, но он всё исправит! Он станет лучше ради Чондэ. Если потребуется — вывернет себя наизнанку, сгорит заживо и восстанет из пепла. Он станет каким угодно ради того, чтобы Чондэ не отказывался от него. Он станет таким, каким Чондэ захочет, чтобы он был. Это того стоит. Вот только… Чанёль сам всё портит своим молчанием. Молчать нужно рядом — когда Чондэ можно взять за руку, посмотреть в глаза и увидеть без слов понятное «всё хорошо», — а не сейчас, когда их разделяет дождь и так и не произнесённое «извини». Чанёль подорвался, схватил телефон и вновь набрал номер Чондэ. Пожалуйста, Чондэ! Чанёль знал, что нужно делать. Гудок, третий, пятый. Шанс. Чанёлю нужен ещё один шанс. Девятый, двенадцатый, пятнадцатый. Всего лишь шанс. Ну пожалуйста, Чондэ… Всего один шанс. Чанёль всё исправит. Он больше не ошибётся. Восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый. Звонок сбросился, и экран, мигнув, погас. Дождь шумел сильно и отчаянно, а вдалеке небо озарилось беззвучной сиреневой вспышкой. Чанёль положил телефон рядом с собой на кровать и несколько минут неподвижно вслушивался в знакомую, звонкую тишину внутри. Потом пересел за стол, включил лампу и вытащил из выдвижного ящика тетрадь с настоящими песнями. Поискал в бумажных завалах карандаш и нотные листы. Встал, вытащил из чехла гитару и, неосторожно скрипнув отодвинутым креслом, вновь вернулся за стол. Ему нужен всего один шанс. В гримёрке витал сладкий приторный запах — так пахла косметика, которую Бэкхён тоннами накладывал на себя перед выступлениями. «Совершенства нет, но к нему нужно стремиться», — любил говорить Бэкхён. Пожалуй, из них пятерых у Бэкхёна было самое бледное и незапоминающееся лицо, но это не имело никакого значения, потому что, при своём голосе и харизме обладай Бэкхён ещё и красивым лицом, это точно стало бы силой ещё более разрушительной, чем ядерный взрыв. Бэкхён всегда красился не перед самим выступлением, а перед последней репетицией. «Мне же нужно войти в образ», — объяснял он. Чанёль невольно восхищался им: у Бэкхёна никогда не дрожала рука, и стрелки неизменно получались ровные. — У нас на этот концерт концепт зомби-апокалипсиса, или что? — спросил Бэкхён. Он медленно вёл стрелку на правом глазу, а левым косил в зеркале на вошедшего Чанёля. — Мы надеемся на твоё мастерство визажиста, — сказал Сэхун, следом за Чанёлем проталкиваясь в гримёрку. — Кое-кто не спал вторую ночь подряд, так что теперь вся надежда только на тебя. Бэкхён отставил флакончик с подводкой, подошёл к Чанёлю и внимательно заглянул в лицо. Чанёль посмотрел на стрелку на его правом глазу — она и впрямь была идеальная — и принялся расчехлять принесённую гитару. — Это твоя акустическая гитара, — утвердительно сказал Бэкхён, наблюдая за ним. — Она самая, — кивнул Чанёль. — Зачем? — Бэкхён упёр руки в бока. — Ты будешь что-то петь сам? — Да, — коротко ответил Чанёль. В гримёрку ввалился Чонин, радостно облапал Бэкхёна, распластался на погребённом под одеждой диване и с интересом уставился на Чанёля. — Говорят, вы с Кёнсу вчера чуть не подрались, — Чонин улыбался, но взгляд его был серьёзен. — Это правда? Вошёл Кёнсу. Оглядел всех собравшихся взглядом «я пустил бы вас на фарш, будь моя воля» и стал копаться в нотах, горой наваленных у дальней стены прямо на полу. — Нет, конечно, — ответил Чанёль. Не будь он так измотан, ему хватило бы сил испугаться убийственного взгляда Кёнсу. — Ничего подобного. Просто немного поспорили. Всё нормально. Так ведь, Кёнсу? Кёнсу сложил в отдельную кучу нужные листы и обернулся к Чонину. На Чанёля он не смотрел из принципа. — Всё замечательно, — похоронным голосом сказал Кёнсу и вместе с найденными нотами ушёл в зал. — Пиздец, — в наступившей тишине подытожил Чонин. Бэкхён крутил в пальцах флакончик с подводкой и выглядел растерянным, Сэхун поджал губы с видом «этот дурдом никогда не закончится», а Чонин пристально смотрел на Чанёля. — Я буду петь песню, — предупреждая всякие вопросы, решительно сказал Чанёль. После бессонной ночи голос у него звучал жёстче и ниже, холоднее. — Лучше будет поставить её ближе к концу, чтобы после неё было что-нибудь лёгкое и незамысловатое. Нужно ведь заканчивать на позитивной ноте, да? — Ты написал песню? — вскинул брови Чонин. — И будешь её петь сам, без нас? Будь Чанёль так же прямолинеен и бессердечен, как Кёнсу, он сказал бы, что ребята ему просто не нужны. — Да, — сказал Чанёль. — Я должен спеть её сам. Как ни странно, у них получалось работать чётко и слаженно, несмотря даже на мрачную атмосферу. «У меня такое чувство, что я попал в Сайлент Хилл», — один только раз пожаловался Бэкхён. Но в целом всё было даже… хорошо. Песню Чанёля решено было поставить почти в самом конце. «У неё есть название?» — спросил Чонин, когда они все спустились в зал, а Чанёль с гитарой встал у микрофона Бэкхёна. Кёнсу не остался слушать Чанёля — ушёл за кулисы, — но Чанёль совсем не чувствовал злости. Он вообще ничего не чувствовал — только то, что пальцы с непривычки болят от гитарных струн, и голова тяжёлая и горячая от недосыпа. — Не знаю, — сказал он. — Я как-то не думал о названии. — Ты писал её сегодня ночью? — спросил Бэкхён. Он был непривычно серьёзным и тихим. Чанёль кивнул. Он и впрямь совсем не ложился спать и обнаружил, что уже утро, только когда свет лампы почти растаял в сером рассветном тумане. Он давно так не писал: если бы его прервали и спросили его имя, он не смог бы ответить — он был там, в рождающихся словах и ещё беззвучной музыке. Слова складывались в строчки удивительно легко и правильно, и, едва успевая их записывать, Чанёль уже слышал за ними перебор гитарных струн. Песня опустошала его, но чувствовать эту боль было непередаваемо, восхитительно приятно. Я говорю, что у меня всё хорошо, но лгу сам себе. Когда же я вновь смогу тебя увидеть? Ещё раз, пожалуйста, хотя бы ещё раз. Ещё раз, дай мне последний шанс. Я всегда и везде ищу тебя взглядом — В метро, в библиотеке, в парках, на улицах городов. Хотя я знаю, что тебя здесь нет. Если бы моё желание могло исполниться, Если бы сейчас я встретил тебя здесь, Я бы обнял тебя и прошептал: «Я люблю тебя». Ведь для меня нет никого прекраснее тебя. Ты самый важный человек в моей жизни. Чанёль знал, что всё это имеет смысл, если только Чондэ захочет его слушать. Если он придёт на сегодняшний концерт. Утром, закончив работу над песней и пытаясь взбодриться кофе, Чанёль снова звонил ему, но Чондэ так и не ответил. А вдруг с ним что-то случилось? Чанёль старательно гнал от себя такие мысли, но всё же… Пусть уж лучше он не отвечает на звонки Чанёля просто потому, что не хочет отвечать. Чанёль решил, что позвонит ещё раз после репетиции, и если Чондэ не ответит и тогда… Чанёль думал об этом, доигрывая последние аккорды, а в груди медленно и неторопливо начинала разрастаться холодная, ещё слабая тревога. — Вау, — сказал Чонин. — Офигеть! Я уже и забыл, что в этом мире существуют нормальные песни! — он встал и, улыбаясь, зааплодировал. — Это правда очень… красиво, — согласился с ним Бэкхён и пристально посмотрел Чанёлю в глаза. — А для кого она? Прости, Бэкхён, мысленно ответил ему Чанёль, но она не для тебя. В зал вернулся Кёнсу. — У тебя там телефон надрывается, — бросил он Чанёлю через плечо. Неужели… Чанёлю казалось, что он бежит невыносимо медленно — как во сне. Что прошла целая вечность, пока он нашёл в рюкзаке телефон. Чондэ… — Чондэ, — едва слышно выдохнул он в трубку и сел прямо на пол рядом с рюкзаком. — Я звонил-звонил тебе, — рассмеялся Чондэ. — Боялся, что ты уже обиделся и не ответишь. — Обижусь? Я? Что за глупости? — улыбнулся Чанёль. — Я просто волновался, что ты со вчерашнего дня не отвечаешь. — Ты будешь смеяться, — сказал Чондэ. — Я вчера забыл телефон в столовой — поставил заряжаться, а сам ушёл. И только уже поздно вечером обнаружил, что его нигде нет. Дурак, да? — Забывать важные вещи, когда они нужны — в этом весь ты, видимо, — тихо ответил Чанёль. — Я только что забрал его. Смотрю — пять пропущенных от тебя. Вчера ночью и сегодня утром. Знаешь, мне так страшно не было, даже когда я обнаруживал пропущенные от мамы. Чанёль расхохотался, привалился спиной к стене и закрыл глаза. — Чанёль, — иначе — тихо и как-то растерянно — сказал Чондэ. — Прости меня. — Чондэ, ты чего? Всё… — начал Чанёль, но Чондэ перебил его. — Ты звонил мне вчера, а я не мог ответить. Ты звонил, потому что это было важно, но я не отвечал. Я знаю, ты не стал бы просто так звонить в час ночи. Было что-то важное. Но я не отвечал, из-за своей дурости. Прости меня. — Да всё хорошо! — воскликнул Чанёль. — Потом уже я просто волновался, почему ты не берешь трубку, вот и всё. Ничего важного, на самом деле. — А вначале? — помедлив, спросил Чондэ. — Ты ведь для чего-то звонил. И это было важно, я знаю. — Я… — Чанёль запнулся, — просто хотел узнать, придёшь ли ты сегодня на концерт. Чондэ молчал, и Чанёлю казалось, что он слышит его тихое дыхание. — Вот, я же говорю, что ничего важного! — как можно бодрее сказал Чанёль. — Так что ты зря… — Я приду, — сказал Чондэ. — Я обязательно приду, Чанёль. Чанёль смотрел на расставленную на столе косметику Бэкхёна. В горле скреблись слёзы, горячие и глупые, и Чанёль ничего не мог с собой поделать — он боялся, что Чондэ услышит их, если он заговорит. — Чанёль, — осторожно позвал Чондэ. — Да, — улыбнулся Чанёль и зажмурился. — Спасибо. Спасибо, что понял. Ну, что это важно. И что придёшь — тоже. Тогда увидимся вечером? — Да, — в голосе Чондэ снова была улыбка. — Да, до вечера. Чанёль не знал, сколько так просидел в пустой гримёрке. Он чувствовал, что если сейчас даст волю слезам, то долго не сможет остановиться, и они вытащат из него последние силы. А ему нужно пережить концерт, теперь — во что бы то ни стало. — Всё нормально? — услышал Чанёль голос Сэхуна над головой — он не заметил, когда тот пришёл. — Да, — отозвался Чанёль, сложил телефон в рюкзак и встал. — Да, всё хорошо. — Это он звонил? — прямо спросил Сэхун. Наверное, понял по перекошенному лицу Чанёля. — Он придёт? — Да, — кивнул Чанёль, размял шею и потянул Сэхуна за собой из гримёрки. — Идём, ребята ждут. Надо закончить. Теперь всё было не напрасно. А силы, если придётся, он найдёт в усталости и боли. Он умел это делать. Ради Чондэ он мог всё. Перед концертом Чанёлю всё-таки удалось немного поспать. Сон не принёс сил, но создал иллюзию бодрости. За полтора часа до концерта Чанёля разбудил Бэкхён. «Просыпайся, — позвал он, легко гладя Чанёля по голове. — Я сходил тебе за кофе. И, так и быть, я тебя накрашу». Пока Бэкхён колдовал над его лицом, Чанёль пил кофе и думал… Да ни о чём он не думал. Он застрял на зыбкой границе сна и яви и никак не мог освободиться от тягучего, вязкого тумана в голове. Он, наверное, вновь уснул бы, но Бэкхён пресекал любые его попытки закрыть глаза дольше, чем на три секунды. Сон ушёл окончательно, когда вернулись Чонин и Сэхун. В гримёрке началась волнительная суета: все что-то искали, что-то шло не так, чего-то не хватало, «где этот чёртов медиатор», «это мои джинсы или твои» и «ну почему у Кёнсу всегда всё схвачено, а мы как лохи». Потом под восторженные вопли из зала они вышли на сцену и стали проверять оборудование: работают ли у Бэкхёна, Чонина и Кёнсу микрофоны, подключены ли инструменты к усилителям, всё ли в порядке со светом. Чанёль крутил в пальцах барабанную палочку, легонько трогал ногой хай-хэт (тот отвечал слабым звоном, тонущем в шуме) и вглядывался в толпу в зале, но в полумраке не мог разглядеть ничьих лиц. Ты здесь, Чондэ? Ты со мной? — Вы ведь ждали, да? — низким голосом обратился к залу Бэкхён, когда всё наконец было готово. Зал ответил Бэкхёну воодушевлёнными криками. — Тогда погнали! И они стали музыкой. Больше не было Чанёля, Бэкхёна, Сэхуна, Кёнсу и Чонина — было только слаженное, сплетённое воедино звучание. Крик гитар, плач пианино, гром барабанов и звон тарелок. И голос Бэкхёна, который невозможно заменить ни одним инструментом: стонущий вместе с гитарами, шепчущий под клавишный дождь, рассыпающийся эхом вслед за грозой ритма. Больше не существовало ни обид, ни влюблённостей — они превратились в единый, спаянный организм, живущий лишь своим сердцем — своими песнями. Чанёль не знал, прошла ли секунда или вечность: когда настала очередь его песни, он словно очнулся от безумного сна. Ребята оставили его один на один с залом, но так было нужно — он ведь сам об этом просил. Чанёль попытался найти глазами Чондэ, но в зале перед ним была лишь тьма. Что ж, так, наверное, даже лучше. Когда он пел, то не помнил, что находится перед толпой. Он был там — в искристом дождливом вечере, где они с Чондэ были вместе, и не нужны были никакие слова, чтобы что-то объяснять. Там всё было правильно — так, как должно было быть с самого начала. Потому что там он наконец был собой. Я всегда и везде ищу тебя взглядом: Среди толпы вечно спешащих куда-то людей И заглядывая в окна проезжающих мимо машин, — Хотя я знаю, что тебя здесь нет. Если бы моё желание могло исполниться — Если бы сейчас я встретил тебя здесь, То сказал бы о своей любви, но, увы, это лишь мечты. Что было потом, он помнил как в тумане: как они все вместе спели последнюю песню, как в разноцветии мигающего света зал превратился в хаос эмоций. Кажется, он тоже что-то кричал вместе со всеми. Кажется, даже улыбался Кёнсу и позволил Бэкхёну повиснуть на себе. Он был как пустая пластиковая бутылка, попавшая в эпицентр торнадо. Он каким-то чудом оказался в их гримёрке, и после зала тишина в ней показалась оглушительной. Но и её тут же заполнили их голоса. Бэкхён всё ещё был на эмоциях и орал так, словно не он перед этим орал три часа без перерыва. Чонин и Сэхун тоже никак не могли успокоиться и пытались перекричать Бэкхёна. Кёнсу не пытался — знал, что бесполезно — но на его лице была счастливая улыбка. Концерт словно и не заканчивался и просто переместился вслед за ними из зала в гримёрку. Чанёль хрипло рассмеялся и осел в кресло Бэкхёна у стола. Опёрся локтями о колени, обхватил голову руками и закрыл глаза. Вот теперь он был по-настоящему пустым. Чанёль даже не сразу понял, что изменилось: в гримёрке вдруг наступила тишина. Полная, звенящая. Чего это они, подумал он без всякого интереса. Сил открыть глаза и посмотреть, что случилось, у него не осталось. Кто-то легко коснулся его плеча. Чанёль вздрогнул и открыл глаза. Чондэ гладил его по плечу маленькой тёплой ладонью и улыбался нежно и немного печально. — Ты невероятный, Чанёль, — тихо произнёс он. — Не думал, что однажды решусь это сказать. И песня. Спасибо. Несколько бесконечно долгих секунд Чанёль смотрел Чондэ в глаза — самые красивые, самые добрые. — Ты пришёл… — выдохнул он и, не выдержав, подскочил и прижал Чондэ к себе. — Ты пришёл… Чондэ охнул, тихонько рассмеялся и крепко обнял Чанёля в ответ. На них смотрели четыре пары ошарашенных глаз. Пожалуй, из всех только Сэхун выглядел менее удивлённым. — Эм, а кто-нибудь объяснит мне, что вообще происходит? — осторожно спросил в пространство Чонин. Чанёль склонился, прижался щекой к виску Чондэ и закрыл глаза. Внутри него была только тишина — совершенная и спокойная, как раннее летнее утро, ещё не ослеплённое рассветом. Никогда прежде он не чувствовал себя так… правильно. Так… хорошо. Не хотелось никому ничего объяснять, не хотелось даже просто говорить и двигаться. Если бы он мог, он обнимал бы Чондэ вечно. — Ты знаешь, кто этот парень? — шёпотом спросил кого-то Бэкхён. — Это мой Чондэ, — с улыбкой сказал Чанёль и открыл глаза. — Мой самый добрый человек, которого я так долго ждал. Бэкхён немо раскрыл рот, но так ничего и не сказал. Кёнсу смотрел на Чанёля со снисходительной улыбкой. — Так, стоп! — заголосил наконец Чонин. — Это что получается, у тебя есть парень и вы уже давно в отношениях, а мы узнаём об этом только сейчас?! Это… Это как вообще понимать?! Чондэ дышал тихо — его дыхание согревало шею — и медленно гладил Чанёля по спине. Меньше всего на свете Чанёль хотел сейчас что-то объяснять. Чуть крепче сжав плечи Чондэ в объятиях, он умоляюще посмотрел на Сэхуна — тот слабо, устало улыбался. Кажется, он начинал понимать Чанёля. И совершенно точно был на его стороне. — Бэкхён, я сегодня буду ночевать у тебя, — сказал Сэхун и похлопал вконец шокированного происходящим Бэкхёна по плечу. — Если ты меня не пустишь, мне придётся спать на скамье в парке, а сейчас уже осень, дожди, я простыну, заболею пневмонией и умру так быстро и бесславно. А всё из-за тебя. Бэкхён уставился на Сэхуна дикими глазами, но что ему ответил, Чанёль уже не слушал. — Пойдём ко мне, — прошептал он Чондэ, едва касаясь губами уха. — Да, — не услышал, а скорее почувствовал его ответ Чанёль. — Пойдём. Чанёль улыбнулся и вновь закрыл глаза. Он словно был дома. — У тебя глаза совсем безумные, — почти шёпотом сказал Чондэ, заглядывая Чанёлю в лицо. — Тебе нужно поспать. — Как я могу спать, когда ты здесь, рядом со мной? — улыбнулся Чанёль. — Я не сон и не призрак, — покачал головой Чондэ. — Я никуда не исчезну. Честное слово. Чанёль тихо рассмеялся и вытянулся на кровати. Чондэ сидел напротив, в кресле за столом. Его лицо было скрыто тенью, но Чанёль чувствовал его взгляд — ласковый и добрый. Происходящее и впрямь казалось сном. Не может ведь быть правдой то, что Чондэ сейчас здесь, в комнате Чанёля, на нём футболка Чанёля, которую он надел после душа, и он сидит так близко, что можно всего лишь потянуться и взять его за руку. Или может? Потому что если нет, то Чанёль — самый несчастный человек во всём мире. И всё же это было похоже на сон. Потому что в реальности не бывает так легко и правильно, и Чанёль уже давно всё испортил бы. Они словно были знакомы очень-очень давно: всё, что они ни делали, казалось таким привычным и естественным, и не вызывало ни капли смущения. Даже то, что всю дорогу до дома Чанёль не выпускал ладонь Чондэ из своей. Даже то, что Чондэ мылся в душе в квартире Чанёля (Сэхуна тоже, но это сейчас было не принципиально), и теперь сидел в комнате Чанёля, и почти наверняка кроме футболки Чанёля на нём больше ничего не было. Если бы кто-нибудь рассказал об этом Чанёлю ещё день назад, Чанёль точно сошёл бы с ума от волнения и боязни вновь что-то сказать или сделать не так. Но вот Чондэ сидит на расстоянии вытянутой руки, его доверчивость и близость должны волновать и отзываться в теле вполне понятными желаниями, но, глядя на улыбку в глазах Чондэ, тускло мерцающих в темноте, Чанёль чувствует только безграничное, как океан, спокойствие и дрожащий рядом порог сна. — Как думаешь, Сэхун сильно разозлится, если я лягу на его кровати? — спросил Чондэ. — Нет, потому что никто ему об этом не скажет — во-первых. А во-вторых, зачем тебе кровать Сэхуна? — Чанёль приподнялся на локтях и заглянул Чондэ в глаза. — Тебе нужно выспаться, — сказал Чондэ. — А я буду тебе только мешаться под боком. Чанёль вглядывался в глаза Чондэ, но не находил ни стеснения, ни желания сбежать. Чондэ и впрямь хотел, чтобы Чанёль мог нормально выспаться. Разве так бывает… в первую ночь? У других, может, и нет, а у нас — да, решил Чанёль и снова лёг на кровать. — Когда я сильно хочу спать, я могу спать где и как угодно. Так что ты мне точно не будешь мешать, — сказал он и, помолчав, добавил: — Иди сюда. Чондэ тихонько рассмеялся, перебрался через Чанёля и вытянулся между ним и стеной. — Чанёль, — осторожно позвал он. — Ты прости меня. — Перестань, — улыбнулся Чанёль. — Всё хорошо. — Я тогда не всё сказал, — едва слышно произнёс Чондэ. — Я… был на всех ваших концертах. С того момента, как поступил — на всех. Мне нравятся ваши песни, и у Бэкхёна и вправду очень красивый голос, но… Но ходил я только из-за тебя. Чтобы увидеть тебя. Чтобы можно было смотреть на тебя и не прятаться, боясь, что ты заметишь пристальный взгляд. Я соврал тебе, когда сказал, что мы не виделись прежде — наверное, ты всё-таки видел меня на концертах. Я соврал тебе тогда, потому что боялся, что ты просто… посмеёшься надо мной. Чанёль растерянно смотрел на Чондэ. Чондэ завозился у него под боком и сел. Посмотрел на Чанёля с отчаянной, беззащитной решимостью, подтянул колени к груди, обнял их руками и печально улыбнулся. — Я смотрел на тебя и думал, какой ты. Ты казался мне очень… разным. Мне представлялось, что внешне ты держишь имидж группы, весь такой насмешливо-дерзкий, пафосный и бессердечный. Но внутри, думалось мне, ты совсем не такой. На самом деле ты очень добрый, заботливый, нежный и понимающий. Не обидчивый. Доверчивый. И очень преданный. Как собака, — рассмеялся Чондэ, но глаза его были серьёзные и грустные. — Мне нравилось верить своим фантазиям, но в глубине души я понимал, что на самом деле ты, конечно же, совсем другой и ни разу не такой, каким тебя себе представляю я. Я смотрел на тебя и понимал, насколько же далеко мы друг от друга. Я никто. Я скучный. В моей жизни нет ничего выдающегося и интересного, о чём можно было бы рассказывать. Для меня у слов есть цвет, у звуков — текстура и форма, мои воспоминания — это запахи. Мои сны — это места, цвета и ощущения. Но кому это интересно? Я никогда не просил у людей понимания, потому что самое большее, что мне могли дать — жалость. А это ещё хуже, чем равнодушие. Лучше быть одному, чем чужим среди чужих. Я так думал. А потом появился ты. Я не знал, что моя жизнь может стать настолько яркой и волнительной. Не знал, что быть влюблённым в кого-то — так прекрасно, но так мучительно. Особенно если понимаешь, что на взаимность у тебя почти нет шанса. Я знал, что мне не хватит смелости признаться тебе. Иногда во мне рождалась безумная решимость, и я думал, что «вот именно сегодня» я подойду к тебе после концерта и всё скажу. Но тут же я понимал, что готов сказать это человеку, которого я сам придумал, а ты настоящий — кто-то совершенно другой, и ему точно нет дела до чувств кого-то вроде меня. А ведь это ещё больнее — когда причиняет боль тот, кто важен и дорог. И я молчал. Я не знал, что мне сделать, чтобы хоть как-то стать ближе к тебе. Чтобы стать кем-то, кого бы ты мог заметить. Я думал, что мне нужно стать кем-то вроде Бэкхёна — я чувствовал, видел, что между вами что-то было — но понимал, что не смогу. Не смогу ломать себя и притворяться не таким, какой я есть. Я смирился, что ты останешься для меня прекрасной, недосягаемой мечтой. Смирился, что буду любить безответно и на расстоянии. А два дня назад начался самый прекрасный в моей жизни сон. Я не думал, что всё может быть так… легко. И так сложно одновременно. Моя мечта — тот придуманный мной ты — оказалась реальностью. Это казалось невозможным: чтобы ты на самом деле был таким, каким я тебя себе представлял — добрым, ласковым, искренним. Не таким. Когда ты говорил, когда был рядом, я чувствовал себя с тобой так… правильно. Так, словно мы знаем друга уже очень давно. И я действительно знал тебя. Я мог даже предугадать, что ты сделаешь или скажешь. Я чувствовал себя так, словно оказался дома. Ты — тот, кто казался мне недосягаемым, другим — на самом деле оказался… близким. Своим. И я видел, чувствовал, что ты чувствуешь то же, что и я — ты был таким расслабленным, таким спокойным и… настоящим. Словно наконец отпала нужда притворяться. Тебе со мной не нужно было притворяться кем-то, кем ты не был, а я с тобой наконец мог быть настоящим. И эта… близость — когда можно даже ничего не говорить — это было прекрасно. Когда ты поцеловал меня, я чувствовал… хаос. От тебя и внутри себя. Я хотел и не хотел, чтобы ты поцеловал меня снова. Я чувствовал, что тот, кто меня целует — ненастоящий ты. И я был рад, что ты нашёл в себе силы быть собой, рад, что ты остановился. Потом, когда ты ушёл, я долго стоял на крыльце и думал, что если бы ты продолжал меня целовать и позвал бы к себе, я согласился бы. Если бы ты предложил, я отдался бы тебе. Но это было бы невыносимо, потому что со мной был бы ненастоящий ты. Поэтому я рад, что ты… всё сделал правильно. Рад, что со мной ты был настоящим несмотря ни на что. И даже теперь. Мы шли друг к другу так долго, я — два года, ты — два дня, но срок не имеет значения. Сейчас ночь, мы одни в твоей квартире, сидим на твоей кровати, на тебе только спортивки, на мне — только твоя футболка. Казалось бы, продолжение очевидно. Но я совершенно точно знаю, что его не будет, потому что единственное, чего ты хочешь — и это я тоже знаю точно — спать. И это нормально — для нас с тобой. Нормально — быть рядом и не хотеть друг друга… так. Нормально — чувствовать близость друг друга и не испытывать ненужного смущения. Потому что мы друг для друга — свои. Ты для меня — свой, как и я для тебя. Мы можем молчать, но это не значит, что нам нечего сказать. Мы молчим, потому что всё понятно и без слов. И это самое важное. Чанёль смотрел на острое, невозможно красивое лицо Чондэ и чувствовал опустошение. Словно это была исповедь их двоих. Чондэ был волшебником — он сумел обратить в слова все те разрозненные и спутанные мысли и чувства Чанёля, сумел сделать это так правильно и ясно, что от восхищения хотелось расплакаться. Два года. Чанёль чуть не сошёл с ума за два дня, а Чондэ жил с этим два года. И пусть говорит про себя что угодно — Чанёль совершенно точно знает, что Чондэ сильнее него. Сильнее и честнее, даже перед самим собой. Чанёлю вдруг стало страшно: а если бы в тот день у Чондэ был зонт? Если бы они так и не встретились? Если бы Чанёль продолжал притворяться, всё больше срастаясь с ненастоящим собой, а Чондэ продолжал бы хранить своё настоящее чувство к нему в тайне? Если бы они не нашли друг друга?.. — Чанёль, ты чего? — растерянно пробормотал Чондэ, придвигаясь к Чанёлю ближе. — Не надо, пожалуйста! И Чанёль понял, что плачет — без всхлипов и истерик, потому что на них не осталось сил — только слёзы катятся по щекам. В голове снова был хаос, и, как назло — ни одного правильного слова. — Чондэ, — хрипло прошептал Чанёль. — Чондэ… Чондэ перекинул ногу через его бёдра, сел к нему на колени, обнял его и прижал его голову к своей груди. — Всё хорошо, Чанёль, слышишь? — шептал он, прижимаясь щекой к волосам Чанёля. — Теперь всё хорошо. Чанёль стиснул его, худого и лёгкого, в объятиях. Спрятал лицо на груди и едва слышно сказал: — Прости меня, Чондэ. За то, что целых два года был слепым, и даже последние два дня ухитрялся быть дураком. Прости меня, пожалуйста. — Это больше не важно, Чанёль. Теперь всё хорошо, — уверенно сказал Чондэ. Чанёль не знал, сколько они так просидели. Он ни о чём не думал и, водя ладонями по спине Чондэ, дышал теплом его кожи. Пару раз проваливался в тёмную пустоту, но возвращался и слушал размеренное дыхание Чондэ. — Ты спишь уже, — полушёпотом сказал Чондэ и отстранился. Скатился с Чанёля и потянул его за собой на постель. Они легли рядом, лицом друг к другу. Сил бороться со сном почти не было, но всё же Чанёль смотрел Чондэ в глаза — самые красивые глаза на свете. Я люблю тебя, Чондэ. — Я знаю, — прижмуриваясь, улыбнулся Чондэ. — Я всё знаю, Чанёль. Спи. Чанёль закрыл глаза, на ощупь нашёл руку Чондэ и переплёл их пальцы. — Спи, Чанёль. Я с тобой. Спи. Вот теперь он по-настоящему был дома.