everytime

Кагеяме не впервые терять. Не впервые оставаться один на один со своими страхами и проклинать себя за упущенную возможность спасти. Кагеяме не впервые разрываться на части, провожая стеклянным взглядом тонущий в земле деревянный гроб. Кагеяме не впервые терзаться, на сердце ранения оставляя, рубцы незаживающие, чтобы потом собирать себя по осколкам. Кагеяме не впервые закрываться надолго в себе, чтобы потом прийти в сознание и понять, что, хэй, это все еще твоя жизнь, проснись, нужно двигаться дальше. Кагеяме не впервые собирать себя по кусочкам, вылепливая жалкое сердце из битого окровавленного стекла. Кагеяме не впервые вспоминать, зарываясь лицом в подушку, тысячи моментов, проведенных вместе, тысячи слов, мириады тепла и заботы, чувств, строивших его на протяжении всей его гребаной жизни. Кагеяме не впервые забывать и не жалеть, потому что на все воля высших, и он — ровным счетом никто, такая же пустышка, сквозь мерно идущая в капкан к костлявой старухе.  Но Кагеяме совершенно неведомо, что такое бежать, сломя голову к родной двери, стучаться до посинения, сбивая жалкие пальцы в кровь, и не получать ответа, потому что за дверью уже давным-давно никого нет. Что такое просыпаться в кошмарном бреду посреди ночи, страдая бессонницей, оглядываясь в беспомощности, и не найти того, чья улыбка преследует по ночам, потому что его нет рядом. Совершенно неизвестно, что такое душераздирающая головная боль и разряды тока по телу, что такое беспорядочные слезы, что такое мраморная могильная плита под ногами, что такое искать, искать и верить незыблемо в то, чего произойти уже не может. Потому что все это для него — впервые. Потому что все это — реальность, к которой нужно вернуться и все осознать, но не получается. Потому что терять в последний раз оказывается больно и невыносимо до такой степени, что рвать на себе волосы хочется, сердце вынуть и броситься на дно хочется, отступить хочется, но не получается. Потому что жизнь, стерва еще более гадкая, нежели смерть, лапами своими липкими в этом мире удерживает, потому что уйти вслед не дает, потому что насмехается, видя чужие мучения. «Заслужил» — сказал бы кто-нибудь иной, зная их историю со всей ее подноготной. «Так тебе и надо» — сказал бы кто-нибудь, с ума сошедший, прямо Кагеяме в лицо, чтобы умереть от выстрела в голову на том же месте,  потому что перечить главарю крупнейшей мафиозной семьи — себе же дороже. «Давно пора» — сказал бы кто-нибудь черствый и бесчувственный, совсем как и сам Тобио когда-то давно, еще до встречи с Ним. С его смыслом, с его целью и единственной в свете зависимостью. И Кагеяма бы без раздумий убил бы его, коря себя за беспомощность, коря за то, что не смог помочь тогда, когда нужен был больше всего,  за то, что втянул во все это, в преступный мир. Коря за то, что заставил связаться с собой, человеком, чьи руки по локоть в крови, чье лицо искажает злобная усмешка при виде изуродованных тел врагов. Ненавидя себя за то, что стал таким слабым и жалким, ненавидя за связь, ненавидя за имя, один звук которого заставляет заходиться в дрожи миллионы. Один звук которого столь безрассудно растоптал чужое счастье и надежды на будущее. Солнце смотрит на него с надгробия не осуждающе, не злобно, не ненавидяще, не убивая взглядом и пронзая тысячами ядовитых иголок разбитое сердце, не уничтожающе, не презрительно, как при жизни. Солнце улыбается и совсем беззвучно, так по-детски счастливо роняет слезу где-то там, под метрами рыхлой, холодной земли, и шепчет что-то, во что Кагеяма вслушивается усиленно, но услышать так и не может. Хината был омегой, которого невозможно было разглядеть в толпе с первого взгляда, но который никогда не забывался после первой встречи лицом к лицу. Он был расчетлив, он был нескончаем, он был безбашен, он был искренен в каждом слове и действии. Он был мимолетной искрой, за которой сколько не беги — не угонишься. Он был мечтой. И, к его самому большому несчастью, он был тем, кого так некстати заметил среди других таких же сам первый сын Главы Семьи Карасуно. Звук колокольни ближайшей церкви набатом зазвенел у него в голове, разбивая все упорядоченные мысли и слова вдребезги. Кагеяма вздрогнул и попятился чуть поодаль от могилы, сминая в руках роскошный букет черных роз — символ непомерного уважения в Семье. Наверное, сойти с ума от омеги было его тотальной ошибкой. Наверное, влюбиться и позволить водить себя за нос до самой смерти было его абсурдным приговором, предрешением злодейки-судьбы. Наверное, терять сейчас гораздо невыносимее, чем раньше, чем до того, как Он смог разомкнуть и разодрать к черту оковы на очерствевшем сердце тонкими солнечными руками. Наверное, он глупец, раз стоит сейчас и бессмысленно роняет слезы на холодное надгробие впервые за всю сознательную жизнь, разбивая маску равнодушия на осколки. Наверное… Наверное, многое бы могло бы быть по-другому, не поступи он так своевольно и эгоистично. Наверное, многое могло бы быть по-другому, скажи он в срок те самые жалкие и глупые слова, которые с робкой надеждой в глазах, почти подчистую перекрываемой ненавистью, ожидал от него человек, к ногам которого и жизнь бросить было не жалко. Наверное, не будь он идиотом, смог бы сейчас улыбаться ему тот единственный и уникальный. Наверное, будь он чуть сильнее и тверже, он переступил бы через потерю и зажил бы дальше, как раньше. Но только ветер провожает в дорогу его последние слова и стеклянный взгляд, брошенные напоследок перед уходом. — Прости меня. «Я люблю тебя больше всего на свете» Он наконец-то слышит. И никто уже не обвинит его ни в чем, ведь жалкое черное сердце навеки похоронено там, под могильной плитой, рядом с тем, кто никогда больше не откроет свои глаза. Там, где ему и место.