Знак бесконечности

      Я до сих пор вспоминал гудки сирен с каким-то животным страхом и неиссякаемым ужасом в глазах. Крики детей и плач матерей. Тяжелые взгляды стариков, которым предстояло пережить уже не первую войну.       В тот момент я всё понял. Понял и испугался. Но никому не сказал. Я – не трус. Или, по крайней мере, не хотел таковым казаться.       Перед глазами всё расплылось. Крики, визги, грохот – всё смешалось в одну страшную необратимую какофонию, что заболела голова. Неимоверно захотелось спать или просто отключиться, чтобы не слышать и не видеть это. Но я не мог.       22 июня, 1941 год. Слезы, а не счастье. А что, если бы этого не случилось?       Конец 9 класса. Лето перед последним учебным годом. Закончил бы 10 и пошел во взрослую жизнь. Куда-нибудь в медицину. Может, даже к детям. Но это слишком далеко. А сейчас лето. Друзья, проводы выпускников всей гурьбой, встреча рассветов. И пусть выпускаюсь не я! Мы все вместе. Восьмиклассники, девятиклассники, десятиклассники – неважно. Всем охота посидеть компанией да послушать, кто что скажет. С кем-то в последний раз свидимся. Они – птицы другого полета – все разъезжаются. Деревенька-то у нас небольшая. Кто – учиться, кто – работать. А нам бы момент оттянуть. Друзья, как никак. И все говорят, что хотят. Смеются, мирятся, девчонкам в чувствах признаются.       И я бы признался, но не девчонке. Всё равно уедет, старше же. И пусть смеётся, не моё это дело. Моё дело – сказать, и чёрт с ним. Только как? При одной только мысли сердце биться чаще начинает, и ком к горлу подкатывает. Но я не показываю, а улыбаюсь Роме только дружески и одобрительно стучу по плечу, мол, молодец, браток, закончил. И он в ответ улыбается широко, радостно, и на душе сразу тепло становится, но оттого не менее тяжко.       Только не случится этого. У судьбы свои планы. У судьбы – война.       Я с трудом вспоминал следующие дни. Помнил растерянный взгляд матери, помнил, как крепко прижимала она нас к себе. Меня, сестренку мою младшую – Алиску – ей едва ли исполнилось одиннадцать, и отца. Но сильной была, не плакала. Или я не слышал. А потом мы провожали отца. Он добровольцем пошел записываться, как только мобилизация началась.       Мать сначала, казалось, обиженная ходила, всё уговаривала его остаться. Он был председателем сельсовета, значит освобождался от обязательного призыва. Но я понимал отца, не мог он остаться. Совесть бы не дала. Да и сам я видел, как в оставшиеся дни он спать не мог, всё сидел смурной на лестнице у дома, вдаль смотрел. А потом уехал. Мы все вместе его провожали. Алиска тогда не плакала. Может, не понимала, а может, держалась. И я не плакал. Мне указ был дан – глава семьи я теперь. Не зря же в честь отца был назван. Александром Александровичем. Крепко руки тогда мы пожали, как в последний раз, и мать, что доселе казалась сильной, разревелась.       И больно мне было это видеть, больно. Но ещё больнее становилось от того, что не это главной мыслью в моей юной голове было. О другом думал и стыдил себя ежеминутно, но ничего сделать не мог. И, как только отец отъехал, наспех попрощался с матерью и сбежал. К чужому дому, что так давно меня манил.       Подбегая, всё боялся, что не застану его. Но не оправдались мои опасения. Рома сидел на лужайке около хлипкой деревянной лестницы, опустив свою кудрявую черную голову вниз. Я замедлил шаг, приближаясь, стараясь отдышаться, но яркий румянец на моей и без того бледной коже с головой выдавал мою спешку. Рубашка выбилась из широких отцовских брюк, что были мне совсем не по размеру, а парадные ботинки замарались в грязи. Я тихо ругнулся под нос, коря себя за неопрятность.       Рома, услыхав моё сумбурное движение, поднял голову, и в его обычно чистых серых глазах я увидел что-то доселе мне неизвестное. Но едва заметив меня, взгляд тут же сменился на ясный и светлый, который я так тепло хранил в своей душе. К горлу вновь подкатил ком и с ужасной силой потянуло назад, подальше от неизведанности, но я сдержался. С усилием я сделал ещё несколько шагов и, наконец, оказался напротив.       Парень встал, приветственно подавая мне руку, и только сейчас я, казалось, понял, насколько мы с ним разнимся. Рядом с ним, статным, опрятно одетым, я казался совсем ещё мальчишкой. Я пожал его тёплую ладонь и, с усиленно скрываемым не хотением, отпустил её. Он вновь сел на землю, дружеским жестом приглашая меня присесть рядом. Мы недвижимо и молчаливо находились рядом, смотря вперёд. А мне всё никак не хватало смелости.       Рома повернулся, осматривая мою мешковатую неаккуратную одежду. Я тут же поспешил оправдаться.       – Спешил очень, – как-то неуверенно сказал я, пытаясь пригладить помятые края, но Рома меня остановил.       – Нормально, оставь так.       Я облегченно вздохнул, услышав его одобряющий голос. Он оставался всё таким же бодрым и уверенным, но мне казалось, что что-то всё же не так. Спросить я не мог, не вежливо.       – Откуда спешил-то? – парень перевел свой изучающий взгляд с моей одежды на лицо. Я тут же зарделся, но отвернуться не смог.       – Отца провожали. На фронт, – голос предательски дрогнул.       Рома нахмурился и смущенно отвел взгляд.       – Да ничего, нормально, – я вновь попытался оправдаться, только не понятно за кого. То ли за себя, то ли за него.       Парень поднял голову, но оставался хмурым.       – Тяжело? – спросил он.       – Тяжело.       – Ясно, – Рома замолчал, выжидая. – Я тоже своего провожал. Проведывал, скорее.       Я замялся. Вспомнил, что отец его уже 8 год как почил. Стало не по себе.       – А Наталья Ивановна? – я вопросительно поднял брови.       – К соседям пошла. Не может мать долго со мной в этот день оставаться. Тяжело ей об отце вспоминать.       Мы замолчали. Хотелось сказать ему всё напрямик, но не мог, не время. Сейчас других-то разговоров почти и не бывало.       – Саш, – я, услышав своё имя, обернулся, – пошли отсюда. Тошно.       Рома встал, приглашающе подавая мне руку.       – За ребятами?       – Нет, – он помотал головой. – Место одно покажу.       Я, не раздумывая, двинулся за ним. Шли мы медленно, молча. Сначала по главной сельской тропинке, потом свернули в перелесок. Я шел, смотря по сторонам, любуясь летней природой, и тайком поглядывал на Рому. Он не смотрел вперёд себя, будто шёл по наитию, и только леса и травы занимали его ум. Он казался таким опьяняюще красивым, что я вновь ругал себя за столь неприличные мысли. В груди трепыхалось что-то, понятное только мне, и заглушало всё вокруг.       Я уже не помнил, сколько мы шли, пока Рома вдруг не остановился. Он посмотрел на меня своим чистым взглядом, что внутри меня, казалось, опять что-то защемили, и я не мог вымолвить ни слова. Юноша раздвинул загораживающие путь ветки и пропустил меня вперёд.       Я замер. Завороженное «о» вырвалось из моей груди. Моему взору открылся неописуемый вид. Небольшая полянка на холме, с трёх сторону окруженная негустым лесом, обрывалась с четвёртой. С этой же стороны, внизу, текла небольшая река, блестящая в свете яркого летнего солнца.       Рома подошел ко мне, всё также оставаясь сзади. Я не знал насколько он далеко от меня, но чувствовал, как задыхаюсь от одной только мысли об этом.       – Нравится? – его голос прозвучал где-то выше моего уха, и я почувствовал его ненамеренно обжигающую теплоту.       – Да, – я, всё ещё завороженный, выдохнул.       Парень усмехнулся и отошёл. Вновь почувствовал себя мальчишкой. Я помедлил, упиваясь красотой вида, и развернулся. Рома уселся у самого края обрыва, глядя на реку внизу. Я подошёл и сел рядом. Вид оказался ещё лучше, от чего я опять удивленно вздохнул. Рома вновь усмехнулся и откинулся на спину. Я продолжал сидеть.       – Часто здесь бываешь? – спросил я, не отрывая взгляд от струящейся внизу воды. Отсюда холм виделся более крутым, более опасным.       – Иногда. Здесь думать хорошо, от суеты отвлекает.       Я согласно кивнул.       – Нашел на первую годовщину смерти отца, – продолжил парень. – Мне тогда десять было. Убежал, не выдержал, – Рома весело хмыкнул, – и наткнулся на неё. Подумал тогда, что, мол, знак.       Я повернулся к нему, молчал. Парень поднял корпус с земли, но остался сидеть и встретился с моим взглядом. Я кивнул, призывая продолжать.       – Тут легче, чем на кладбище. Нет людей.       – И ты никому его не показывал? – я вопросительно поднял брови.       Рома отрицательно покачал головой.       – Никому.       Какая-то странная гордость за самого себя вдруг проникла в меня. Я, значится, первый. Радость и тоска, захлестнувшие меня, казалось, заперли страх где-то глубоко внутри. Я знал, что больше оттягивать нельзя. Не по-мужски.       – Ром, – в горле всё ещё сидел комок, но я старался не обращать на него внимания. Парень, смотревший на меня, кивнул головой, показывая, что слушает. – Я… Ты…       – Знаю, – он улыбнулся.       Я опешил. Румянец вновь коснулся моих щек. Не понимая, что всё это значит, я потупился.       – Красиво здесь, – Рома говорил совсем тихо.       Я не решался смотреть на него.       – Красиво… – я ответил также тихо, смотря по сторонам.       – Не из-за места.       Я непонимающе поднял голову. Рома, всё ещё смотря мне в глаза, наклонился. Я был не в силах отвезти взгляд. Его теплое дыхание опаляло мое лицо. Я неосознанно прикрыл глаза, и его губы тут же мягко коснулись моих. Всё произошло так быстро и неожиданно, что я не успел осознать. Открыв глаза, я увидел его лицо, всё ещё находящееся вблизи моего. Он почему-то больше не казался таким уверенным, а был в точности как я – в смятении. Кудрявые вихры мягко спадали на его задумчивое лицо. Мне безумно захотелось улыбаться.       Я приблизился, аккуратно выжидая, и совсем легко коснулся его губ. Всё ещё боялся, что он оттолкнет. Но Рома лишь улыбнулся, также осторожно отвечая на поцелуй, будто боясь спугнуть. Всё померкло, оставляя лишь сладкое ощущение его теплых, родных и таких долгожданных губ.       Я был по-настоящему счастлив. И пусть война, пусть! Хотелось забыться и остаться только лишь здесь.       Я опрокинулся на землю, смотря в небо. Приближался вечер. Хотел было окликнуть Рому. Рассказывать всё на свете, смеяться долго и глупо, потому что больше не стыдно. Но я остановился. Он сидел у самого края, сгорбившись, и хоть я не видел его лица, мог поклясться, что оно выражает далеко не радость. Я обеспокоился, и в груди неприятно засаднило.       Он обернулся, и не увидел я на его лице ни отвращения, ни сожаления. Лишь страх, который я не в силах был понять. Спросить не мог, не правильно это, но смотрел с пониманием и ждал.       Рома, наконец, развернулся и заглянул мне в глаза.       – Я на войну иду. Добровольцем.       Его голос дрожал. Я сглотнул ком, подступивший к горлу. Руки затряслись, но я плотнее вжал их в землю. Вот почему он сейчас не рад. Сказать ничего не получалось, и я лишь недоуменно хлопал глазами.       – На второй день пошел записываться. Думал, терять нечего, а от… – парень говорил медленно, тяжело подбирая слова.       – …Отказаться невозможно, – я хмуро закончил за него.       Рома кивнул. Я сильнее сжал челюсть.       – А возраст? – я непонимающе поднял брови.       – Добавил себе год при записи. Они и смотреть не стали. Сейчас все нужны, – парень помедлил. – Дурак я, прости! – я озадачено покосился на него. – Я же… давно сам признаться тебе хотел. А как войну объявили, подумал, что так лучше будет. Что уйду, а ты и забудешь обо мне. И легче, может, на душе станет. Только не стало. Я как записался, спать не мог, всё о тебе думал. Дурак я, Саш.       Я покачал головой. Правильно он всё сделал, правильно. Значит, надо так. В голове лихорадочно пробегали мысли. Я вскочил.       – Я тоже пойду. Добровольцем. Два года – всего ничего. Они и не заметят.       Рома вскочил вслед за мной.       – Сашка, не надо, – он отрицательно помотал головой.       – Да как же! Не могу я здесь остаться – неправильно. Без тебя мне и делать тут нечего, а так хоть… – я не успел закончить. Рома крепко схватил мою руку, прижимая к себе.       – Останься, Саш, – он наклонился и заглянул мне в глаза. – Прошу. Прибьют же тебя там, знаю.       Я неловко опустил голову.       – Недолгой война будет. И двух лет не пройдет, – продолжал Рома, – вернусь я, клянусь. Ты только дождись, – он прижался своим лбом к моему. – А потом уедем отсюда. Только вдвоём. Обещаю.       Я нахмурился, но всё-таки кивнул. Рома на секунду задумался, а потом потянул меня за собой. Мы оказались у дерева на краю обрыва. Он поднял камень, не выпуская мою руку, и вырезал на коре знаки. «А» и «Р». И дата. Двадцать шестое июня. 1941 год. А рядом прочерк.       – Как война кончится, как победим – вернемся сюда, – парень кивнул на прочерк, – поставим новую дату. Здесь.       Рома выжидающе на меня смотрел. Я перестал хмуриться и улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. И долго мы так ещё стояли, а я всё никак не мог им налюбоваться.       А потом он уехал. Провожали тогда его всей толпой, и никак не мог я с ним наедине остаться. И смотрел он уверенно, как настоящий солдат, и не мог я от него оторваться. Лишь на секунду остались мы вдвоем. Он передал мне конверт с аккуратно выведенными на нём буквами «после войны». Я тепло улыбнулся ему, и только он эту улыбку мог понять.       И я уехал. На фронт. Через неделю после Ромы. Не мог остаться, как бы не звучал его голос в моей голове. Становилось тошно лишь от одной только мысли, что он там погибает, а я здесь бездельничаю.       Много всего тогда мне пришлось пережить. Юнцу совсем, шестнадцать лет отроду. Но сдаться не мог. Нельзя было мне погибать без Ромы. Нельзя.       А потом пришла весть, что на деревню нашу фрицы напали. Многих перебили. И мать мою с сестренкой положил немецкий бандит. Всю ночь глаза не смыкал, слёзы не давали. А за пазухой Ромкино письмо лежало. Неоткрытое. И даже тогда не сдался, не ослаб. Не мог.       И дошел. До конца войны дошёл. Хромой, заматеревший, не по годам седой. Двадцать лет мне тогда было. К ордену был приставлен. К ордену Великой Отечественной, первой степени.       Добирался я домой долго. Но никакое время мне было нипочем. Тоска и ожидание давней встречи подъедали изнутри. Доехал я тогда до своей деревеньки. Людей там почти и не осталось. Нога гудела, фриц подстрелил в начале 45-ого, но я уверенно шел. Проходя мимо собственного дома, поклонился. Тяжело смотреть мне на него было, Алиску вспоминал.       Тот самый дом, к которому спешил я четыре год назад, стоял целым. Неоткрытое письмо лежало у самого сердца, и я, набравшись смелости, постучал. Открыла мне женщина. Лицо её усталое было в морщинах, и, казалось, она не узнавала меня. Но я её помнил.       – Наталья Ивановна, – я поклонился ей, – не помните вы, наверное, меня. Я Саша. Александр Суханов. С Ромой, сыном вашим, в школе вместе учился. На год младше.       Женщина пригляделась и узнала меня. Накинулась, обняла. Но выражение лица её прочитать я не мог.       – Я с Ромой повидаться должен. Не знаете, где он?       Она застыла, нахмурилась, но кивнула мне и пошла вперёд, зовя меня за собой. Я сглотнул. Не добро всё это выглядело, но пошёл за ней.       Место, к которому мы шли я не знал. По пути мне встречались люди. Они приветственно улыбались и свистели мне вдогонку. Отслужил, мол, молодчик, вернулся. А потом замолкали и тоскливо смотрели вслед. Внутри неприятно кольнуло.       А потом понял я, почему печаль отражалась на их лицах. К кладбищу мы пришли. Новому. Поэтому-то и не узнал я его сразу. Старое, кажись, переполнено все. На ногах стало тяжело стоять. Затряслись руки, и я уже не мог с ними совладать.       Камень могильный стоял. Серый, непримечательный. Не раз я такие видел, не раз сам товарищей своих в таких хоронил. И надпись на ней. Портников Роман Алексеевич. Лётчик. Слёзы душили, но я не плакал. Лишь улыбнулся через силу. Тепло улыбнулся, как мне мой Ромка когда-то. Лётчик. Конечно лётчик. Всегда он смелым был, не мог иначе. А ниже дата. 44-ый год. Двадцать лет ему тогда было, как мне сейчас. Но нет тела внутри, пустой гроб. Сам он давно на поле боя лежит. Стоять здесь больше не мог. Развернулся, поблагодарил мать его, Наталью Ивановну, крепко обнял и пошёл.       Ноги сами вели меня, будто и не прошло этих четырех лет. Небольшая полянка на холме. Я глубоко втянул воздух. Свежо, чисто. Как тогда. И дерево то всё ещё здесь. И надпись на нём та же. И я тот же. Только Ромки нет.       Я вытащил письмо из своей потрёпанной гимнастерки.       – Закончилась война, Ромка, закончилась. Победили мы. Как ты и говорил, – я говорил сам с собой, смотря вдаль.       Я открыл письмо.       «Дорогой Александр,       Вот и конец войны. Знаю, победили мы, знаю, как никто другой. И знаю, что не открыл ты это письмо до нужных пор. Пишу я его в наш день, исполненный тоской в сердце. Всех слов не хватит, чтобы передать, как тяжело мне уходить. Но верю, что свидимся мы ещё с тобой. Я верен клятве своей и ни одна пуля не остановит меня на пути к тебе. А коль не встретимся, так значит судьба на то наша. И даже если уже не увижу тебя, то в сердце моем все равно теплота и любовь искрятся. К тебе и только к тебе. Люблю тебя безмерно, пусть даже ты так и не успел услышать от меня этих слов тогда. Каждый день и каждый час обещаю думать о тебе. И даже если не суждено мне вернуться, то любовь моя к тебе до последнего дня и последней секунды будет жить в душе моей. Живи счастливо, дорогой Саша, коль меня не будет.

Твой Роман»

      Я вновь взглянул на вырезанную надпись. «А» и «Р». Двадцать шестое июня, 1941 год. Я посмотрел на свои часы. Двадцать пятое июня. Захотелось рассмеяться задорно, звонко, но не смог.       Я уселся подле этого дерева.       – Красиво тут, Ромка, красиво. Да вот только не так, как с тобой, – я повернул голову направо, рассматривая пустое место рядом с собой.       Трость моя давно осталась лежать где-то вдали, а я всё никак не уходил. Всё смотрел и смотрел вдаль: на заходящие лучи солнца, на реку. И Рому представлял рядом с собой. И руку его тёплую, живую.       Часы показали за полночь. Двадцать шестое. Ровно четыре года. Я неуклюже поднялся, взял камень и выбил на дереве дату, которую ещё тогда пообещал мне Рома.       – Живи счастливо, дорогой Саша, коль меня не будет, – я вслух перечитал строчку письма. Усмехнулся. – Я помню, как ты сказал мне тогда остаться. Да разве я послушался. А Ромка?       Я безмятежно смотрел вперёд. Поцеловав письмо, я положил его подле дерева.       – Свидимся, Ромка, свидимся.       Я покачнулся и, счастливо улыбаясь, сделал шаг в пропасть обрыва.

***

      На дереве были выбиты две буквы. «А» и «Р». И дата – двадцать шестое июня, 1941 год. А ниже, после прочерка, вырисовывался знак бесконечности.