Jealous

Говорить влюбленному, что его любовь бесполезна и никому не нужна – все равно что говорить фанату реслинга, что он постановочный. Знаете, что он вам ответит? «Я знаю». (с) Ultra Reality

      — Просто напиши ей!       Ханадзава обернулся. Асахи ободряюще похлопал одного из братьев Ширатори, кажется, Кайто по плечу и авторитетно подмигнул:       — Слово за слово, угостишь чаем после школы – и дело в шляпе… Ты уже уходишь? – Го помахал замершему у порога Лаборатории Пробуждения Теруки. – Спасибо за сегодня! До следующей недели!       — До следующей! – улыбнулся Теру и спешно ретировался за дверь.       На улице сгущались сумерки. Глубокие тени располосовали проспект, протянули холодные щупальца к самому горлу, и Теруки застегнул пиджак на все пуговицы, запрокидывая голову, подставляя лицо последним лучам весеннего солнца. Вдохнув полной грудью, он зашагал к переходу, доставая сотовый. В контактах обнаружилось столько имен, половина из которых не вызывала в памяти даже смазанного образа, что Ханадзава начал злиться, удаляя их из списка, пока не дошел до фамилии Кагеяма. Мышцы налились тяжестью в ту же секунду.       Просто написать, да?       Светофор моргнул, загораясь синим. Теруки долго смотрел на экран, несколько раз проводя по нему пальцем, когда тот глушил яркость, уходя в спящий режим. А затем убрал телефон в карман, перебегая проезжую часть в последний момент.       Просто. Если бы это было действительно просто.       Они не виделись больше полугода. Ровно со дня рождения господина Рейгена. Да и созванивались всего дважды: на Рождество и день рождения – уже Теруки. Шигео никогда не отличался инициативностью в социальном плане, а Ханадзава… о корнях его мотивации не скажешь так просто в лоб, самому себе в них не признаешься с первой попытки. Прикрывать «корни» дружеским общением казалось идеальным вариантом. До той поры, пока это общение не сошло на нет: Шигео как-то неожиданно оборвал все связи со знакомыми, забросив даже «Консультацию» господина Рейгена. А дальше – информационный вакуум.       Теру мог придумать тысячу и один повод вторгнуться в жизнь Шигео. Максимально тактично, максимально бережно, ведь Кагеяма – не какая-то девчонка, с которой можно сходить в кино или кафе, а неделю спустя забыть. В том числе – удалить из контактов. Кагеяма заслуживал самого лучшего. В том числе – самого лучшего Теру.       Именно поэтому Ханадзава пасовал. Раз за разом. Не то чтобы ему было далеко до этого идеального «лучшего»: уж в чем в чем, а в себе Теруки не сомневался. Зато в привычных методах и «поводах» – более чем. С Шигео не хотелось быть навязчивым, ему не хотелось причинять дискомфорт – а любое нарушение личного пространства и привычного уклада для него – уже дискомфорт априори. Теру слишком хорошо знал себя: стоит увидеть Шигео и заговорить с ним – остановиться будет невозможно.       Знал. И все равно вымерял шагами улицу уже почти полтора часа, с медитативной отрешенностью скользя взглядом по зеркальным витринам магазинов. До чего же он докатился.       — Кагеяма! Какая неожиданность, – Теруки лучезарно улыбнулся, – возвращаешься после клуба?       Шигео не сразу поднял голову, погруженный в свои мысли, но почти моментально ответил улыбкой. Не такой лучезарной, но искренней, теплой, от которой в груди стало колюче жарко.       — Ханадзава? Давно не виделись.       — Еще как давно, – не прекращая улыбаться, выдохнул Теру, но тут же одернул себя, спохватившись. – Выглядишь уставшим. Старшая школа все соки выжимает?       — Д-да, с учебой непросто, – замялся Кагеяма.       — Иногда нужно развеиваться, хотя бы для разнообразия. Даже эсперских сил не хватит сидеть безвылазно с учебниками все три года. – Теру, не получив никакой реакции, судорожно облизнул пересохшие губы. – Если… если хочешь, могу помочь с заданиями. Программа почти везде одинаковая.       — Спасибо, Ханадзава. Не хочу тебя напрягать, мне до твоего уровня очень дале…       — Да брось, мне совсем не в тягость. Вместе веселее же! И вообще, – Теруки сглотнул, впиваясь ногтем в ручку портфеля, – то, что мы совсем не видимся… никуда не годится в общем. Надо чаще встречаться. Как насчет сходить куда-нибудь? В воскресенье, например? – Шигео вновь замялся. – Или у тебя были планы?       — Не то чтобы… нет, я бы не сказал.       — Тогда договорились! Столько всего обсудить надо! Полгода, да? Не болтать же посреди улицы… Я позвоню в субботу, и мы определимся со временем и местом.       — Хорошо, – Шигео кивнул, вновь улыбаясь. Сердце сбилось с ритма, как по команде. – Было бы здорово, да. Мы и правда давно не общались.       — Вот и прекрасно! До встречи, Кагеяма!       — До встречи.       Не чувствуя под собой землю, Теруки свернул в ближайший переулок и прибился спиной к стене, закрывая ладонями лицо. Руки мелко тряслись. А губы все еще были растянуты в улыбке, от которой больно сводило скулы.       Он это сделал. Максимально бестактно, максимально небрежно, как в первый раз, забыв на нервах про отрепетированную речь. И был счастлив до потери рассудка. Подумать только.       Приглушенно рассмеявшись в ладони, Ханадзава оторвался, наконец, от стены, поправил волосы и поспешил к центру. Стоило прикупить пару рубашек поярче. Ведь Шигео любит яркое. И кому как не Теруки затмить собой для него все звезды на небе.       — Их фирменное никуда не годится, – покачал головой Теру. – А вот парфе – высший класс, лучшее в городе.       — Ты часто бываешь в таких местах, да? – Кагеяма сосредоточенно перелистнул пестрящую десертами страничку.       — Не так уж и часто. Не хочется тратить свое время на кого попало.       — М-м…       «М-м…» В ответ на почти прямым текстом сказанное «ты особенный, очень особенный человек для меня». Ханадзава через силу не приложился лбом к столешнице. Никто не обещал, что будет легко.       Ненавязчивая музыка, мелодичные позвякивания столовых приборов о керамику, сливающиеся в неразборчивый гомон голоса аккомпанементом – здесь все должно было создавать расслабляющую атмосферу, но Шигео не проникался ею совершенно. Натянутый, подавленный, он бездумно теребил меню, вряд ли читая даже названия блюд.       — Тебя что-то тревожит, Кагеяма?       — Меня? Нет, что ты. – Шигео неловко задел локтем чашку, едва не расплескав половину. В свои почти шестнадцать он совершенно не умел прятать эмоции или хотя бы маскировать их достаточно правдоподобно – сказывалось отсутствие опыта.       — Ты всегда можешь со мной поговорить, если тебя что-то беспокоит. – Теру встретился с ним взглядом. – Я серьезно. Мы через столько прошли вместе и… Да и вообще, если нужен совет или… да что угодно, ты только скажи.       — Все хорошо, просто… немного устал.       — Само собой. – Теруки вернулся на исходную: никакого давления, не все сразу, надо иметь терпение. – Но, если что, я всегда готов выслушать.       — Спасибо… Тогда я, пожалуй, и правда закажу парфе.       — Доверяешь моему вкусу?       — Конечно.       Горячий чай попал не в то горло: Ханадзава прикрыл рот, аккуратно откашливаясь.       Ну как можно говорить такие вещи настолько спокойно? Хотя… что значит «такие». Самые обычные вещи, это просто кое-кому следует обуздать фантазию. И уйти уже от опасных тем в «нейтральные воды» – они полгода не разговаривали, кто же сходу так напирает.       — Что там с наполнителями… – Теруки переключился на меню. – Хм, сезонное предложение. Сам не пробовал, но выглядит неплохо. Рискнем?       — С тобой очень легко, Ханадзава.       С Шигео еще легче, но он об этом будто не догадывается, хотя рядом с ним Теруки похож на воздушный шарик: гелий вместо крови, блаженная невесомость в теле, абсолютная оторванность от земли. Ведь теперь они видятся почти дважды в неделю – Ханадзава о таком не мог и мечтать; он не смел даже представлять, что получит возможность тонуть во влекущей бездне кофейно-темных глаз, иногда задевать плечом, обходя кого-нибудь на тротуаре, но главное – говорить, говорить обо всем на свете, ощущая, как плавится диафрагма от негромкого, мягкого голоса Шигео. И с каждой минутой сходить с ума больше прежнего.       — Не устал? Мы сегодня проехали довольно много. – Теру поравнялся с Кагеямой, приваливая велосипед к широкому дубовому стволу, щурясь от слепящих лучей, прорезающих рваные перья облаков. – Да еще серпантин с крутым подъемом.       — Наоборот. – Шигео покачал головой, отцепляя бутылку с водой. – Я давно не чувствовал себя так хорошо.       Он действительно выглядел посвежевшим: впалые щеки порозовели, оживленно заблестели глаза. Заметно вытянувшийся ростом, а потому как-то нескладно худощавый и угловатый, Кагеяма сиял для Теру гораздо ярче апрельского солнца, и Ханадзава не сомневался ни секунды – вот, чего ему не хватало всю его жизнь. И он бы стал для Шигео идеальным дополнением во всем, ведь между ними так много общего, но, очевидно, обладал лишней игрек-хромосомой в наборе для этой роли. Теруки никогда не был дураком и прекрасно понимал, что значили неловкие заикания и пунцовые скулы на аккуратные наводящие вопросы о причине очевидной хандры – девушка. Ханадзава даже подозревал, какая именно.       Впрочем, он и не претендовал. Пока. С Теруки довольно было – дать почувствовать, какой Шигео на самом деле замечательный, какой добрый и сильный: ведь насколько сильным нужно быть, чтобы дружить с человеком, когда-то едва не задушившим тебя до смерти. А девчонки – Теруки знал по себе – всегда временно. Тем более, в шестнадцать. Пустые в большинстве своем, падкие на дорогие подарки и внешний лоск, ни черта не способные оценить настоящее чудо света, смахивающее с намокшего лба приставшие черные пряди. До чего непросто было удержать свои руки от «помощи»: не пройтись по спутавшимся от быстрой езды волосам, не коснуться самыми кончиками пальцев блестящей от выступившего пота кожи.       Нужно быть непроходимой идиоткой, чтобы отказаться от такого.       — У тебя же теперь нет клуба вроде прежнего… «Совершенствования тела», кажется? В твоей школе?       Приложившись к бутылке, Шигео помотал головой:       — Для атлетических, тех, что есть, я не гожусь, все-таки уровень не тот, так что…       — Мы можем тренироваться вместе после уроков, если хочешь. Через день или как придется. Если ты в хорошей форме, произвести впечатление на любимого человека – почти не проблема. Да и уверенности прибавится.       Шигео закашлялся, подавившись водой. Очаровательно смущенный и по-детски недоумевающий – Ханадзава против воли и не совсем уместно расплылся в улыбке.       — Я… я не…       — Влюбленность – это не преступление, тут нечего стесняться. Мне не нужно подробностей. – Теру позволил себе опустить ладонь ему на плечо. – Будет желание поговорить или посидеть в тишине – я всегда тут. Можешь на меня положиться в любом случае.       Ведь Ханадзава был бы никудышным другом, если бы не поддержал Шигео в непростой ситуации, а своим умением дружить Теру гордился куда больше, чем сверхспособностями. Теперь – куда больше. Кагеяма поделился с ним поистине бесценным даром.       — Так что, возьмешь меня персональным инструктором? – шутливо подмигнул Теруки, не находя в себе воли убрать руку с плеча Шигео.       Со второй попытки Кагеяма оторвал взгляд от земли. И Теру окатило щемяще искренней нежностью, чистой, будто внеземной – да бедняга ведь правда влюблен. Ханадзава отдал бы полжизни, чтобы очутиться на месте объекта его воздыхания. Ни одна девушка не смотрела на Теруки так, как смотрел сейчас Шигео – куда-то сквозь, воссоздавая желанный, но почему-то недосягаемый образ из абстрактных линий принта спортивной футболки напротив. Мраморные лики в католических церквях меркли в сравнении с этой одухотворенностью.       За ребрами неприятно зашевелились желчные аспиды ревности.       — Пожалуйста, – Кагеяма неуверенно кивнул, – если не затруднит.       О, Теруки не затруднит. Для Теруки видеть его улыбку – уже счастье, хранить и оберегать которое – святой долг. Шигео важно чувствовать себя комфортно, а у Теру внушительный опыт, чтобы это обеспечить: советами, вниманием, даже просто молчаливым присутствием.       Девчонки – всегда временно. Но Ханадзава будет рядом постоянно. И, возможно, когда-нибудь Кагеяма разрешит ему показать, что Теру умеет не только дружить. Что Теру умеет заботиться и любить, как никто другой. Что Теру бросит ему под ноги весь мир и себя самого. А пока…       — Прогуляемся по магазинам? Я видел на днях джемпер – уверен, на тебе будет смотреться потрясающе!       — Мне с тобой очень хорошо, Теру.       Теру настолько хорошо, что кажется, он сейчас умрет или уже умер и нежится сейчас где-то в районе седьмого неба. Шигео ерзает на бедрах, его лодыжки скрещены за поясницей Теруки, а губы кривятся в сладостной истоме, но Ханадзаве не приходит на ум ни одной вульгарной ассоциации – только библейские мотивы. Блаженное грехопадение.       Кагеяма отзывчиво подставляется под поцелуи, пропускает золото волос через пальцы. Горячее дыхание скатывается от плеча к груди, зубы неосторожно задевают кожу – и Ханадзава теряет остатки контроля. Он падает, одновременно вверх и вниз, находит губами тонкую шею скорее по наитию – перед глазами вязкая тьма да цветные всполохи фейерверков – и припадает, с трепетом и алчностью припадает к ней, оставляя бледно-розовые бутоны своего пламени там, где когда-то оставлял синяки – ему, наверное, никогда себе этого не простить. Шигео выстанывает его имя, но оно тонет в грохоте пульса. Теруки задыхается. Он не чувствует власти, но ему неожиданно нравится. Шигео – единственный, кому он бы позволил такое господство над собой.       Тело под ладонями становится неожиданно мягким. Теру отчаянно мнет его, пытаясь удержать, но фейерверки под веками бледнеют, и звук, отвратительный звук ударяет по ушам, становясь все громче.       Ханадзава задержал дыхание, прежде чем открыть глаза. Воздух из легких вырвался со свистом, переходящим в стон, руки нашарили телефон, чтобы отключить надрывающийся будильник и больно шлепнуться на лицо, окончательно выбивая из яркого, как галлюцинация, сна.       Кажется, Теруки себя немного переоценил.       «Дружить», будучи безнадежно влюбленным, выходило совсем не так просто, как ему виделось поначалу. Смотреть Шигео в глаза, представляя с ним все то, что к «дружбе» не относилось совершенно – удовольствием было крайне сомнительным. Любить альтруистично, не посягая, не желая ничего сверх – такое, пожалуй, было чересчур даже для Теру. Кагеяма дал толчок, указал путь, и Ханадзава фанатично ему следовал, восхищаясь примером для подражания: Шигео умудрялся облагораживать мир одним фактом своего существования. Однако теперь засунуть эгоистичных демонов куда подальше представлялось Теру задачей из ряда невыполнимых.       С другой стороны, неужели он хочет так много?       Ханадзава лениво влез в брюки, отрешенно замечая, что те стали ему заметно свободнее. Ничего. Он справится. Обязательно справится.       — Перерыв. Ты так себя загонишь.       Кагеяма кивнул, отцепляясь от турника, позволяя Теру усадить себя на скамейку. Ладони Ханадзавы задерживались на его спине и предплечье намного дольше положенного, но Шигео не протестовал, не комментировал. Теруки перестал чувствовать стыд, пользуясь этим изо дня в день – у него не было ничего, кроме случайных и украденных прикосновений. Не считая больных фантазий по ночам.       — Ты не планируешь признаваться?       Губы Шигео сложились в тонкую линию:       — Не думаю, что у меня есть шанс.       — Напрасно ты так себя недооцениваешь.       Кагеяма мотнул головой и открыл рот, но так и не произнес ни слова. Ханадзава шутливо толкнул его плечом:       — Поверь, идолы школы не настолько неприступны, какими кажутся. Ты красивый, Кагеяма. – Теруки запоздало прикусил язык, но Шигео никак не отреагировал, слишком погруженный в мысли. – Решительность всегда была твоей отличительной чертой. Иногда ее – более чем достаточно.       — Это… не идол школы.       Что-то в голосе Шигео заставило Теру вздрогнуть.       — Человек, который мне… – Кагеяма судорожно вобрал воздух. – Не из школы, это…       Ханадзава сбился с толку. В его голове пронеслось столько мыслей, но ни одна не сформулировалась достаточно четко. Теру ловил их так долго, что Шигео успел собраться, сжать пальцы на коленях и, не поднимая глаз, закончить предложение:       — …это Наставник Рейген.       Табун мыслей вмиг испарился. Ханадзава моргнул, еще раз, нервно мотнул головой, будто это движение могло вытряхнуть повисшую фразу из нее, как песок из кроссовок.       — Не… не Цубоми? – на автомате переспросил Теруки. Потому что он был обязан ослышаться. Потому что это бред. Потому что это невозможно.       — Нет.       Шигео побледнел. Периферией сознания Теруки его понимал: сказать подобное, даже другу, чертовски сложно. Кагеяма наверняка трясся сейчас в ожидании возможной реакции вроде презрения, отвращения. Ханадзава должен был улыбнуться и разубедить: все в порядке, это нормально. Только Ханадзаву переехало. Он сидел, чувствуя, как трещит по швам безупречная маска, как перекашивается лицо, как эмоции прорывают плотину и топят рассудок багровой пеленой, как уши закладывает – впервые с детства – выходящей из-под контроля силой.       Не в проклятом хромосомном наборе было дело. Совсем не в нем.       — Да… это немного сложнее, – выдавил Теру, с колоссальным трудом беря себя в руки. – Здесь нужна… стратегия иного рода.       Глянув на него, Шигео неуверенно дернул уголком губ в полуулыбке. Ханадзава умолял себя продержаться еще совсем немного.       — Я ведь твой персональный инструктор – придумаю что-нибудь. Но точно не сегодня.       — Нет… в смысле, да, конечно. – Кагеяма облегченно выдохнул. – Я… прости, что так внезапно.       — Брось, все в порядке. Но ты, конечно, умеешь удивлять. – Смешок получился неестественным, слишком похожим на всхлип – Теру поднялся с места, плюнув на актерское мастерство. Он разнесет весь квартал, если не уберется прямо сейчас. – Поговорим об этом завтра?       Разворошенный клубок ядовитых змей ринулся в атаку. Ханадзава не ответил на едва услышанное за их шипением «спасибо». Жалящие укусы в груди стерли даже путь до дома. Вернувшись в пустую квартиру, Теру на автопилоте стянул с себя потную футболку, бросил ее к новым, купленным с мыслями о Шигео рубашкам и сел прямо на пол. Нащупав позади гитару, он бездумно, механически зажал струны, выводя заученную мелодию.       Почему он не заметил? Теру ведь был на дне рождения Шигео и видел обоих. Настолько увлекся собой и попытками произвести впечатление? Расслабился, потому что предполагаемой дамы сердца не было поблизости? Вечеринка только для своих, к чему беспокойства, да?       Только для своих.       Мизинец съехал на соседний лад, ломая мелодию, и Теру сжал пальцы так, что гриф затрещал, крошась в ладони. Отшвырнув гитару, Ханадзава закрыл голову руками и зашипел сквозь плотно стиснутые зубы.       Он слег с сильнейшим жаром еще до заката.       — Что с тобой, Теруки? – Асахи перестал жевать, приподнимаясь с подлокотника дивана.       — Ничего. – Ханадзава вымучил улыбку, кутаясь в кардиган. – Здесь прохладно.       Обмахивающийся веером Хошино перевел многозначительный взгляд на Го:       — За окном почти тридцать…       — Да? – Теруки по-дурацки рассмеялся. – Значит, сейчас разогреюсь.       — Э, нет, друг. Сейчас ты пойдешь домой. – Поправив расстегнутую до середины рубашку, Такеши развернул его обратно к двери. – Ты явно не выздоровел до конца.       Ханадзава сомневался, что вообще когда-нибудь выздоровеет. Он не поднимался с постели полторы недели, заставив перепугаться и Шигео, и всех знакомых. Даже господин Рейген заглядывал проведать. Теруки сгорал от стыда и обиды. Ну, и от ненависти немного.       Много.       Из Лаборатории Пробуждения его все-таки выпроводили, хотя Теруки уже четыре дня посещал школу. И виделся с Кагеямой всю неделю – чем не доказательство дееспособности? Подумаешь, в зеркале отражался какой-то мертвец. Нагрузка в школе. И простуда. И, да, настроение что-то не очень.       Кажется, на эти оправдания не повелся даже Шигео:       — Я беспокоюсь за тебя.       Холодная баночка вроде бы горячего кофе мелко тряслась. Ханадзава откинулся на спинку скамейки, стараясь не смотреть вправо.       — Ну что ты, Кагеяма, все в порядке. Лучше расскажи, как у тебя…       — Ты так много для меня делаешь, – Шигео действительно не велся на все уловки, – помогаешь советами, поддержкой. Даже не отвернулся, когда узнал, что я… – Он неловко замолчал. – Мне... кажется, у тебя не все так хорошо, как ты говоришь. И я хочу... чтобы ты знал: ты тоже можешь со мной поделиться, хоть я и не смогу, наверное, ни дать нормальный совет, ни…       Неожиданно развернувшись, Кагеяма обхватил Теруки руками, тепло обнимая:       — Если тебе что-нибудь нужно, пожалуйста, скажи.       Ханадзава зажмурился. Глубоко вдохнув через нос, он без сил ткнулся лбом в плечо Шигео:       — Ничего не надо. Можно я… просто вот так посижу немного? Только не спрашивай. Хорошо?       И Кагеяма не спросил:       — Хорошо.       Ты жалок, Теру. Как же ты жалок. Амбициозный, привыкший во что бы то ни стало добиваться желаемого – посмотри на себя теперь.       Они так и сидели, обнявшись, в нерушимой тишине, минут десять. Ханадзава упивался запахом и теплом, зная – он никогда не будет к Шигео ближе, чем сейчас. А Шигео оказался щедрым на проявление эмоций в этот день:       — Ты такой замечательный, Ханадзава.       — Видимо, недостаточно, – горько прошептал Теруки.       — Что?       Теру покачал головой, отстраняясь. Закусив губу, он посмотрел Шигео в глаза. Больше терпеть не было сил.       — Я сейчас скажу тебе кое-что. И я уже ненавижу себя за это, но не могу делать вид, что… Я люблю тебя, Кагеяма.       Шигео округлил глаза. Замерев, кажется, на целую вечность, он будто с опаской вдохнул, несмело улыбаясь:       — О, так ведь я тоже те…       — Не так! – Ханадзава мелко покачал головой. – Не так.       — О. – Темные глаза озарились осознанием. – О.       «О». Это максимум, на что ты, Теруки, можешь рассчитывать.       — Хана…       — Я знаю. – Теру сглотнул, кусая губы.       — Прости, но…       — Я знаю. Я знаю. Мне не нужно… только, пожалуйста, – надломлено всхлипнул Теру, – пожалуйста, не закрывайся. Я ни разу не заикнусь на эту тему. Просто разреши иногда… присутствовать рядом. Пожалуйста.       Ханадзава умолял. Втаптывая в грязь себя и свою гордость. Зная, что просит невозможное. Зная, что разрушил под корень все, что строил. Зная, что как прежде уже не будет. Зная, что никогда не увидит в глазах Шигео ничего, кроме унизительной жалости.       — Ты мой друг, Ханадзава. Всегда им был и всегда будешь.       — Встретимся в воскресенье? Как обычно?       — Конечно.       Зная, что Кагеяма уже закрылся для него навсегда. И было в этом знании нечто, отдаленно схожее со стынущим кофе на асфальте – Теру не заметил, как выронил баночку из онемевших рук. Не было самого главного. Того, что заставило бы сдвинуться с места в поисках выхода. Ни единого проблеска этого самого главного.       Само собой. У входа в ад ее принято оставлять на пороге.       — Ты так и не признался?       Шигео помотал головой:       — Не смог. Я уверен, что мне откажут.       — Быть уверенным и встретить отказ – разные вещи.       — Возможно, когда-нибудь…       — Подобные надежды только измучают тебя еще больше.       Кагеяма поднял взгляд, тяжелый, холодный, пронзительный – и Теру заколотило.       — Ты хочешь, чтобы мне отказали и все закончилось?       — Я не хочу, чтобы ты мучил себя, – выдохнул Ханадзава, дрожа от несуществующего ветра в полупустом кафе. – Это отравляет. Держать это в себе – отравляет. Отказ встретить куда проще. Со временем станет легче.       — Тебе стало легче?       Вопрос вспорол кожу скальпелем от шеи до пояса.       — Да.       — Ты ведь врешь мне сейчас, Ханадзава.       Ханадзава врал, но только наполовину. Он даже перестал терять вес. Может, потому что дошел до критической точки. Может, потому что достиг этапа стагнации.       Безвкусный кофе проглатывался на автомате. Теруки успел забыть, когда в последний раз чувствовал вкус чего-либо.       — Мне надо просто подумать. Собраться, – не дождавшись ответа, закончил Шигео. – А тебе надо домой. Уже поздно. Ты плохо спишь.       Теру практически вообще не спал, удивляясь, как до сих пор не умер от бессонницы: он где-то читал, одиннадцать суток – предел. Он держался, наверное, на одном только кофе. И упрямстве.       — До следующей недели? В воскресенье?       Потому что у Теруки в жизни ничего больше не осталось, кроме этих воскресений. Потому что он тонул в беспросветном сером мареве. Кажется, это называется депрессией: он про это тоже что-то читал.       — Конечно.       Потому что, ну правда, что еще он ему ответит. Шигео слишком добр, чтобы развернуть «друга» и отправить восвояси с просьбой не беспокоить. Ни в воскресенье, ни по праздникам, пока Ханадзава не «протрезвеет». Да Теру сам плохо понимал, зачем отрезает пораженную гангреной конечность по кускам. Ампутировать, прижечь, жить дальше – вот, что ему следовало делать, не истязать обоих.       Теруки хотел Шигео оберегать, а в итоге безвозвратно все испортил. И был отвратителен сам себе.       — Тогда до встречи.       — Что-то случилось? – запыхавшись, выпалил Ханадзава, подбегая к условленному месту в парке. – Ты так неожиданно позвонил.       — Прости, не нужно было торопиться. – Шигео нервничал, вынимая и тут же пряча обратно в карманы руки. – Хотел сказать тебе кое-что. – Теру напрягся, но Кагеяма не дал ему времени на догадки. – Я признался.       Несколько секунд ушло на то, чтобы короткая фраза достигла мозга.       — Вот как. – Теруки сочувственно кивнул. – Ничего. Ничего, Кагеяма. Понимаю, приятного мало, но я с тобой, надо только…       — Он не сказал мне «нет».       Ханадзава застыл с нелепо открытым ртом.       — В… в смысле? Он… согласился?       — Ну, он не сказал «да», но… он много говорил, но, – Шигео покраснел и отвел взгляд, – он всегда много говорит… Кажется, я ему тоже нравлюсь.       Кажется? Что значит «кажется»?       Теруки заскрипел зубами. Он очень, очень уважал господина Рейгена, но если тот своей вежливостью и тактом дал Шигео ложную надежду…       — Мы будем видеться. По воскресеньям.       В районе сердца стало подозрительно тихо. И пусто. Теру все понял.       Это означало «спасибо, Ханадзава, но сегодняшняя наша встреча – последняя». «Спасибо, Ханадзава, но ты больше не нужен». «Прости, правда, прости, Ханадзава, но третий всегда лишний. И этот третий – ты».       Теруки кивнул, глотая ком в горле:       — Ты счастлив?       — Да. – Шигео ответил почти сразу, без запинки.       — Это главное, – улыбнулся Теру. – Все будет хорошо, я уверен.       — Спасибо.       Ханадзава едва смотрел на Кагеяму, прощаясь. Внутри клокотало от гнева. Ноги сами понесли его к «Консультации». Уважение уважением, но Теру не позволит Шигео проходить через унижение, какое сполна испытал на себе. Если Рейген надумал просто взять паузу, прежде чем отказать, то пожалеет об этом. Ханадзава никому не позволит причинять Шигео боль.       — О, Теруки? – Рейген спешно оправил пиджак. – Неожиданно ты… Моба сегодня не будет… или вы договаривались?       «Моба». Он даже по имени его не называет.       — Я не к Шигео, – стиснул зубы Ханадзава, делая ударение на имени. – Я к вам.       — О.       «О». Чертово «о». Не от Рейгена ли Шигео набрался.       — Что ж, присаживайся. Чай?       — Нет, спасибо. Я ненадолго.       — Хм. – Аратака сплел пальцы, опускаясь на них подбородком. – Дай угадаю: нужен любовный совет?       Теруки истерично захохотал. Рейген, кажется, немного вспотел. Еще бы. Он-то не знает, каким Ханадзава может быть. Он-то видел только одну сторону Теру. Черная Уксусная до сих пор с дрожью вспоминает вторую.       — Шигео мне рассказал.       — О… кхм… – Аратака внезапно отвел взгляд. И покраснел. Совсем легко, едва заметно, но определенно – от смущения.       А до Теру медленно начало доходить. Рейген не собирался отказывать и брать для этого паузу. Рейген не сказал ни «да», ни «нет», но, как Шигео с неожиданной для него точностью заметил, не подразумевал «нет». «Да, но не сейчас», «да, но с условиями». «Да».       На ватных ногах Ханадзава развернулся к порогу.       — Э-э… ты уже уходишь? – обескураженно спросил Рейген.       — Не делайте ему больно. – Теру на секунду обернулся. – Пожалуйста.       — А?       Теруки быстро захлопнул за собой дверь.       Летнее солнце до слез слепило глаза. Растерев воспаленные веки, Теру помотал головой и неспешно направился домой. В опостылевшую квартиру – надо бы уборку сделать –, к забытому распорядку дня – и купить в аптеке что-нибудь для сна. К прежнему Теруки, с лица которого не сходит улыбка. Ведь Ханадзава сильный, Ханадзава может засунуть эгоистичных демонов куда подальше. Уж в этом он точно никому не проиграет.