Поражение после победы

       Вокруг извивался мутный белёсый туман. Такой густой и плотный, что я, вытянув руку перед собой, уже не видел собственных пальцев. Туман был одновременно всем и ничем, мне казалось, что я дышу им, что могу схватить его и растереть в ладони, но он только колыхался вокруг меня, отзываясь судорожным дребезжанием на любое моё движение. Я забыл, что такое свет и что такое тьма, что такое запахи и звуки, как выглядят цвета, как ощущается на языке вкус. Я об этом даже не думал. Стоял нигде и всё не мог понять: неужели это посмертие? Такое глупое и бесполезное, такое муторное и тягучее, не приносящее ни боли, ни радости. Одна лишь пустота.        Значит, я всё же умер? Как же, в таком случае, быть с неоспоримой истиной «cogito ergo sum»? Или не такая уж она неоспоримая? Маги, как и магглы, часто задавались вопросом: есть ли жизнь после смерти? Пожалуй, я знал только одного человека, который бы об этом не думал: Волан-де-Морт предпочитал жить и даже не рассматривал тот вариант, что когда-то умрёт окончательно. К счастью, мой Гарри положил конец его жалкой и грандиозной жизни.        А положил ли? Я этого не знаю. Последнее воспоминание — укус Нагайны и острая боль во всём теле, которая так же быстро сменилась онемением. Когда Гарри целовал меня в губы, я уже ничего не чувствовал. Видел только его огромные испуганные глаза, слышал обрывки каких-то фраз. Как мерзко, что Гарри пришлось идти на собственную смерть с этим грузом…        Если это посмертие — могу ли я встретить здесь Гарри? Связано ли посмертие одного человека с другими?        Только это толкало меня идти вперёд, хотя никого «переда» не было, как не было здесь и других направлений, каких-то тропинок или дорог. Я шёл наугад, и если бы не видел свои руки, то подумал бы, что ослеп — так плотно меня облегал этот туман.        Временами я садился на месте и закрывал глаза. В такие моменты чувство незнакомого мне страха пробирало до костей, мне казалось, что вот-вот сзади кто-то подкрадётся и схватит меня за плечо. Тем более мне не нравилось сидеть на месте, когда я заметил, как вокруг меня действительно начинала концентрироваться какая-то тень. Она становилась всё больше и больше, постепенно вымещая собой всю белизну тумана, и эта могильная тьма с каждым разом подбиралась всё ближе, но стоило мне вскочить и попытаться дотронуться до неё, как она опадала к моим ногам безобразной лужей, похожей на чернильную кляксу. Тогда я вспоминал о том, что существует не только белый ахромат, но и его противоположность.        Иногда я слышал голос Гарри, и в те моменты вспоминал, что такое звук. Я старался идти по этому следу, нагнать знакомый голос, приблизиться к нему, но что это было? То, что я слышал, не могло быть воспоминаниями: ничего подобного из того, что я слышал, он мне никогда не говорил и даже не писал. Это я помнил точно.       «Мисс Джи снова смеялась над тем, как часто я упоминаю маггловского Господа, а вместе с ним и Дьявола. У них-то, чистокровок, всё «Мерлин» да «Мордред с Морганой». Ну и что мне теперь, переучиваться?»        «Любовь, которую питает к нему Бэзил (а это, несомненно, самая настоящая любовь), — чувство благородное и возвышенное. Это не обыкновенное физическое влечение к красоте, порождённое чувственными инстинктами, когда они ослабевают в человеке. Нет, это любовь такая, какую знали Микеланджело, и Монтень, и Винкельман, и Шекспир».*       «Какая глупость, наверное, но знаешь, Северус, мне очень жалко Бэзила. Мне кажется, он один мог увидеть и увидел чистую красоту Дориана перед тем, как лорд Генри подсказал ему путь к пороку».        Я не понимал, о чём идёт речь, но какая-то часть меня смутно отзывалась на эти имена и тихонько резонировала внутри.       «Извини меня за тот вечер в лесу. Я не должен был тебе этого говорить, Северус. Завтра зелье будет готово, и когда ты вернёшься ко мне, то всё будет по-другому. Я больше никогда не скажу тебе ничего подобного, клянусь, только возвращайся».        Если это не посмертие, то куда я должен вернуться? Обратно к живым? Но у меня не осталось ни одного живого человека, ради которого я хотел бы вернуться. С тех самых пор, как я узнал, что Гарри придётся умереть, я жил в вечной боли, скребущейся внутри и не дающей покоя: как я останусь один, без него? И я рад, что сейчас оказался здесь: здесь нет ничего, а это значит, что и боли здесь тоже нет. И если это не посмертие, то я с большой охотой выбрал бы вечное упокоение, чем жить с мыслью о том, что ничего не смог сделать для спасения любимого человека. Хотя кого я обманываю — наша духовная близость изначальна была обречена на провал: слишком многое стояло между нами. Тем больше мы ценили друг друга, зная, что однажды это закончится, что Гарри придётся пожертвовать собой, и я, возможно, тоже сгину вслед за ним. Но мы оба не предполагали, что я погибну первым.        Вокруг снова сгустилась тьма, и страх прошёлся грубой наждачкой по самому сердцу, я замер и решил, что больше не буду убегать от неё, как не буду продолжать двигаться вперёд. Если я уже умер, то что оно могло мне сделать?        «Ну же, Северус. Открой глаза. Открывай!»        Гарри?..        По глазам ударил слепящий свет, будто я стоял в шаге от миллиона электрических ламп и смотрел на них, ядовитых, широко раскрытыми глазами. Я сощурился и скривился: в нос ударил терпкий горький запах.        — Северус!        Я пробую ещё раз открыть глаза: сквозь полузакрытые веки вижу Гарри, он склонился надо мной, загородив своей головой лампу на потолке. Стало немного легче, и я понял, что именно она била мне по глазам. Я вздохнул и вдруг подумал, что там, в белом тумане, я ни разу не делал глубокого вдоха, хоть мне и казалось, что туман — это в том числе и воздух. И тут разочарование пополам с радостью накрыли меня с головой: я точно умер, ведь и Гарри никак не мог выжить, но кем бы ни был тот, кто сейчас склонялся надо мной, я радовался его присутствию, узнавая в лице напротив знакомые родные черты.        — Северус, ты очнулся! — Гарри улыбнулся мне, склонился ещё ниже, и я увидел, как по носу у него стекает крупная капля слезы. Опять расклеился, нюня.        — Мистер Поттер, прошу Вас, мне нужно на него взглянуть.        Я нахмурился. Гарри повернул к кому-то голову и неохотно кивнул. Он начал медленно отстраняться, и я попытался податься вперёд, но его рука нежно и твёрдо опустила меня обратно. Гарри сдвинулся чуть в сторону, и я увидел перед собой сухое гладкое лицо мужчины лет шестидесяти. Из-под лимонной шапочки выглядывали седые виски, мантия, в тон шапочке, колыхнулась чуть назад, разгладив складку на груди: я увидел скрещенные между собой волшебную палочку и кость.        Мысль о том, что я в Мунго стремительно сменилась другой: я понял, как сильно хочу пить.        — Мистер Поттер, воды, — целитель будто услышал мои мысли.        Сбоку что-то звякнуло, в поле зрения снова появился Гарри. Он прислонил к моим губам трубочку, и я жадно вытянул всю жидкость до мерзкого хлюпающего звука. Стало полегче, но глаза по-прежнему немного болели от желтоватого света лампы, мне невыносимо хотелось закрыть их, но я боялся, что если сделаю это, то снова потеряю Гарри.        — Мистер Снейп, как вы себя чувствуете? — целитель слегка склонился надо мной. Палочкой в руке он выделывал какие-то пассы — я чувствовал только едва заметные тёплые волны от его диагностирующих чар.        — Северус? — Гарри стоял рядом и неотрывно смотрел на меня. Неужели он жив? Но как? Как так вышло? — Северус? — снова позвал меня Гарри, и я медленно моргнул.        — Я… — голос хрипел и свистел, каждая буква будто выплёвывалась, отвергнутая организмом. — Не знаю.        — Что-нибудь болит?        — Нет… не уверен.        Целитель кивнул и повернулся к Гарри:        — Очагов боли действительно нет, можно сказать, что зелье подействовало так, как мы и планировали, но осколок тёмной магии никуда не делся.        — И что теперь делать?        Целитель поднял правую руку и отогнул рукав мантии, бросая взгляд на часы. Он немного поразмыслил и ответил:        — Давайте так: я оставлю вас и схожу на обед, а к трём часам вернусь с мистером Бёрком и мистером Рэнделлом, вместе будем думать. Случай уникальный.        Я начал раздражаться, что они говорят обо мне так, будто я до сих пор их не слышу, но в то же время не ощущал в себе никаких сил, чтобы начать возмущаться, а потому просто лежал и слушал их разговор.        — Мистер Снейп, я вернусь через час, за это время, пожалуйста, постарайтесь сосредоточиться на вашем теле и понять, беспокоит ли Вас что-нибудь, — целитель обратился ко мне. Ага, вспомнили, что я тут лежу.        Я медленно кивнул. Гарри посмотрел на целителя и выдохнул:        — Спасибо, мистер Лэнг.        — Ну, мистер Поттер, благодарить нужно мистера Бёрка. Зелье — результат его мастерства.        Мистер Лэнг развернулся и направился к двери, которую я видел только краем глаза. Вскоре раздался лёгкий щелчок дверной ручки, и мы остались вдвоём.        — Северус, — Гарри огладил моё лицо рукой и улыбнулся. Я только сейчас почувствовал, как крепко он стискивал второй ладонью мои пальцы. — Я так рад, что ты вернулся. Господи, мне не верится, что снова могу увидеть твои глаза. Я скучал.        — Поттер, опять разводишь романтику? — снова просипел я. — Мерлин, что с моим голосом?        — Нагайна повредила голосовые связки, их пришлось восстанавливать практически с нуля, но мистер Лэнг сказал, что есть большая вероятность вернуть тебе твой прежний голос, если всё будет хорошо. Но для этого тебе нужно разговориться. Связки совсем новые, и пока ты не пользовался ими, они не научились тебя слушаться.        Замечательно. Он снова пропустил мимо ушей моё замечание. Вместо этого он продолжал гладить меня по лицу с таким взглядом, будто только что увидел самого Мерлина. Столько вопросов…        — Я был в коме. — Констатация факта, но мне тем не менее хотелось услышать подробности.        — Да, Северус. Два с лишним месяца. Когда Нагайна тебя укусила, я послал патронуса Гермионе, чтобы она пришла за тобой. Я не мог остаться с тобой, я так боялся, что ты умрёшь… Но потом, когда Волан-де-Морт сам убил осколок своей же души во мне, я очнулся на Кингс-Кросс и у меня был выбор вернуться обратно. Я вернулся, а Гермиона оказала тебе первую минимальную помощь, и мы вместе транспортировали тебя в Мунго, но к тому моменту ты уже был без сознания.        — За каким чёртом ты вообще попёрся в ту хижину, болван? У нас был чёткий план.        — Я не хотел идти умирать, не увидев тебя! — Гарри начал возмущаться. — Знаешь ли…        И тут он протяжно вздохнул, весь ссутулился и сжался.        — Я не умереть боялся — я не хотел расставаться с тобой. С Роном и Гермионой. Со всеми Уизли. Я не хотел терять вас всех. Ты не можешь винить меня в том, что я в последний раз захотел увидеть тебя, ведь и ты тогда, в хижине, думая, что умираешь, попросил взглянуть на мои глаза. Разве ты не понимаешь меня?        Мне стало стыдно. И за то, что я обозвал его нюней (пусть и в мыслях), и за всё прочее. Два с лишним месяца он ждал, когда я очнусь, и первое, что я сделал: начал его учить, даже не подумав о том, что ему пришлось пережить.        Я не умел извиняться и не умею до сих пор, поэтому я осторожно поднял наши сцепленные пальцы и поднёс тыльную сторону его ладони к своим губам. Гарри продолжал смотреть на меня стеклянным взглядом, и я понял, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не расплакаться при мне от облегчения.        Ты ждал меня все эти дни, мне и представить страшно, что за всё это время ты мог видеть, каким отвратительным я был и остаюсь до сих пор, но что за странность: ты никуда не делся и всё ещё стоишь здесь, передо мной, счастливый и обеспокоенный, сжимающий мою кисть и сдерживающий из последних сил свои храбрые гриффиндорские слёзы.       Что за отчаянный человек? Что за удивительный человек ты, Гарри Поттер? Поистине самый странный из всех, кого я когда-либо знал.        И когда он склоняется совсем близко, прижимаясь своим лбом к моему, я разрешаю ему поцеловать себя. Совсем коротко и нежно, но этого достаточно, чтобы в полной мере ощутить то чувство радости от новой встречи друг с другом, которое мы оба испытывали в тот момент.