Поражение после победы

       Конец июня. Все самые сложные учебные дни позади: Гарри больше не нужно корпеть над учебниками и проводить занятия, он сдал экзамены и теперь ждал результаты. Школа вновь опустела: разъехались все студенты и многие профессора, только Северус не хочет покидать это место, всё держится за работу (а на деле же его сковывает ярое отвращение при одной мысли о том, чтобы вернуться в Паучий Тупик, не говоря уже о том, чтобы показать это место Гарри). В школе уже привычно, а с наступлением летних каникул стало намного легче.        Гарри находится в состоянии лёгкой дезориентации: весь год он целенаправленно шёл к тому, чтобы сдать ЖАБА, совмещал занятия и помощь Северусу, но вот теперь, когда этот Дамоклов меч перестал над ним нависать, легче не становилось. Мерзкое ожидание, которое он изо всех сил запихивает поглубже в ворох мыслей, всё равно тяготеет над ним. Ни о каком поступлении в аврорскую академию думать не получается, всё сознание ринулось к одной цели: цепляться за Северуса до конца, быть с ним как можно дольше.        Гермиона, на время ожидания результатов экзаменов и поступления в академию при Министерстве, уехала в Нору. Его тоже звали, но без особого энтузиазма, уже заранее зная, что он откажется покидать Северуса.        Легче Северусу не становилось, а с отъездом студентов будто пропал последний стержень, заставляющий держать спину прямо даже в инвалидном кресле: с ног болезнь постепенно перекинулась на спину, и с каждым днём всё ближе подступала к особо важным внутренним органам.        С тех пор, как Хогвартс-экспресс увёз студентов обратно по домам, Северус почти не встаёт с постели. Днём он сидит или лежит, но всё ещё заставляет себя работать: сортирует пожелтевшие папки, выбрасывает ненужное… Гарри даже показалось, будто время отмотали назад и они снова приехали в школу, а тут работы непочатый край, и они опять тонут в этих бесчисленных бумагах, у которых так и не прибавился коэффициент полезности. Только на этот раз работали они не за столом, а в спальне, сидя или полулёжа на кровати.        Визиты к мистеру Лэнгу сократились до раза в месяц: Северус не видит в них смысла, устал слушать одно и то же. Он знает, что умирает, и знает, с какой скоростью. Гарри так и не смог его убедить посещать целителя хотя бы раз в две недели. Северус не растерял своего упрямства, держится за него до сих пор. Возможно, именно оно и помогает ему держаться за жизнь.        Если день выдавался хорошим, то Северус с Гарри шли гулять по окрестностям школы. Лето сочное и спелое, как хрустящее зелёное яблоко, солнце высоко над головой прогнало тучи и теперь прогревает поверхность земли, макушки деревьев, травяной полог, клумбы с цветами и школьный огород. Всё живое тянется к этим лучам: тёплым, но не обжигающе-горячим. Жары нет, и лёгкий ветер гоняет по замку сладковатый запах цветов.        За день до того, как станут известны результаты экзаменов (их не знает даже Северус: всё решает комиссия, а он, как один из её членов, может ручаться только за ЗОТИ), Гарри просыпается первым и потягивается, осторожно встаёт с кровати, стараясь не разбудить Северуса, который с каждой неделей спит всё больше. Он собирается выйти в гостиную, но внезапно Северус поворачивает голову и, зевая, произносит:       — Раздвинь шторы.        Это максимум, на который он способен. Без чая (а теперь ещё и без утренней порции зелий) Северус ему больше не скажет и слова. Гарри раздвигает шторы, впуская лучи солнца в спальню, целует Северуса в висок и уходит в душ, чтобы спустя несколько минут вернуться и помочь Северусу пересесть в инвалидное кресло. Дальше Северус сам, и пока он в ванной комнате, Гарри уже раскладывает по тарелкам привычный завтрак: теперь одну только пресную овсянку, потому что от другой еды у Северуса — из-за болезни и зелий — болит желудок. А Гарри всё равно, что есть: еда вкуснее так и не стала, поэтому он ест за компанию клейкую противную кашу и запивает её стаканом воды.       — Как себя чувствуешь? — Гарри храбрится: улыбается, держит ровно плечи, чтобы Северус не расстраивался, но на самом деле он мечтает лечь в постель и плакать-реветь-рыдать до тех пор, пока вместе со слезами не вытечет всё горе. Он мечтает о том, чтобы однажды проснуться и с огромным облегчением осознать, что всё произошедшее за последний год — всего лишь сон. Очень жестокий ночной кошмар.       — Живой, — бурчит Северус. Он стал совсем невыносимым, молчит больше обычного, хмурится без конца, но когда наступает ночь — обнимает нежно, целует, гладит и — очень редко — срывается на шёпот, говорит всего пару слов, но таких, после которых ему прощается всё.       — Погода сегодня хорошая. Не жарко и солнце светит, выйдем вечером? Или сейчас? Когда хочешь.        Северус смотрит в окно. Погода действительно хорошая, но она каждый день такая: не хуже и не лучше вчерашней или позавчерашней. Есть ли смысл?        На коленях лежит свежий выпуск «Ежедневного пророка». С приходом Кингсли всё же — пусть и не сразу — удалось взять прессу под контроль: никаких жёлтых статей про их отношения, никаких комеражей про то, что нынешний директор Хогвартса при смерти.        Часто Северус думает о том, кто после него займёт этот пост. Ему не нравится быть директором, его и профессорская деятельность никогда особо не вдохновляла, он уже давно мог бы уйти, но когда он наконец освободился от одних оков, его тут же сковали другие. И не осталось у него ни времени, ни выбора. Если бы Гарри не пошёл на седьмой курс, то и Северус, возможно, не стал бы возвращаться в школу (и пусть пост директора не предвидит пенсию, Гарри был прав, говоря, что выход можно найти).        Думает об этом Северус обычно недолго: понимает, что Гарри школу закончил, а, значит, плевать, что станет с остальными. Единственное, что его волновало последние годы, — это судьба Гарри.        Внезапно вспоминается та апрельская ссора, когда он сорвался и наорал на Гарри. Наговорил ему ужасных слов, а потом даже не извинился толком, хотя передать невозможно, как сильно он испугался в тот раз, что переступил черту, что вот это был последний рубеж и в следующую минуту Гарри встанет, чтобы уйти. А Северус, беспомощный и не чувствующий ног, даже не сможет его догнать. Но Гарри остался рядом. Он сидел прямо перед ним, скрюченный и несчастный, а в голове метались мысли: смотри, смотри, до чего ты его довёл. И это твой самый родной человек! Ты ничтожество. Ты ломаешь всё, Гарри будет лучше, когда ты умрёшь.        Ссору они замяли. Как и следующие, менее масштабные, которые посыпались на них как град и происходили едва ли не каждый день. Северус и сам понимал (и понимает до сих пор), насколько невыносим, но ничего не может исправить: яд словно лезет из него, накопленный годами, он просится наружу, изнутри подстёгиваемый осколком тёмной магии.       — Северус.        Северус моргает. Трёт глаза, делает глоток остывшего чая.       — Что?       — Так мы идём? На прогулку.       — Хорошо. Давай ближе к вечеру.        Гарри улыбается ему и кивает. Смотрит с нежностью, встаёт со своего кресла, подходит к нему и наклоняется. Целует в губы, и Северус отвечает ему тем же.       — Хорошо, Северус. Значит, ближе к вечеру. Чем займёмся сейчас?

∞ † ∞

       К пяти часам Гарри и Северус выходят на улицу. Солнце постепенно начинает спускаться всё ниже, но его лучей ещё много и точно хватит на час-два. Вокруг пусто, и Северус позволяет Гарри везти себя, не чувствуя при этом чужих взглядов и, следовательно, унижения. Гарри катит кресло впереди себя по щербатой дорожке, стараясь объезжать особенно крупные выступающие камни.       — Гарри.       — Да?        Гарри минует очередной отшлифованный временем и тысячами ног валун и сворачивает вправо.       — Я спрошу один раз, и ты должен ответить мне честно. Это очень важно, понимаешь? — голос тихий и серьёзный.        Гарри хмурится. Он останавливается, обходит коляску и присаживается на колени перед Северусом, берёт его руки в свои, смотрит в чёрные глаза.       — Клянусь. Я никогда не врал тебе. — Гарри вспомнил свои младшие годы в школе и многочисленные проказы, а потому решил уточнить: — Ну, с тех пор, как мы вместе. Что ты хочешь мне сказать?       — Ты собрал все Дары Смерти?       — Да. Но откуда ты знаешь? Я не рассказывал это тебе. Я даже Рону с Гермионой этого не рассказывал, они были уверены, что у меня есть только мантия и палочка. Обо всём мог заранее знать только Дамблдор.       — Я, конечно, не Дамблдор, но о Дарах узнал во многом благодаря Волан-де-Морту, чем директору. Но это сейчас не главное.       — А что главное?       — Эти Дары по-прежнему у тебя? Ты пользуешься своей старой палочкой…       — Да. Она была сломана, и бузинной палочкой я починил её, а потом, почти сразу после битвы с Волан-де-Мортом, я сломал её и выбросил. Слишком много бед от одной деревяшки.       — Хорошо. А камень?        Гарри замялся. Камень всё ещё был у него. Он знал, что тогда, в Запретном лесу, ему следовало бы выбросить этот артефакт, поступить с ним так же, как он поступил впоследствии с палочкой, но почему-то не смог. Хотя и не использовал его больше с того раза, зная, какими плачевными могут быть последствия.       — Он у меня.       — Его нужно уничтожить. Из всех Даров единственный поистине полезный — это твоя мантия. А камень нужно уничтожить.        Гарри отвёл взгляд. Он не хотел уничтожать камень. Порой он думал о том, что время, когда он останется совсем один, уже почти наступает на пятки, и у него есть только одно: этот камень. Его будущая возможность увидеть Северуса, быть с ним. Гарри знает, как это опасно, что камень сводил людей с ума, сживал со свету. Но он так сильно любит Северуса, что до сих пор не избавился от последнего шанса.       — Гарри! — Северус потянул его ладони на себя. — Сегодня же вечером ты принесёшь мне этот камень, и мы вместе уничтожим его. Согласен?        Гарри повернул голову и медленно кивнул. Северус удовлетворительно кивнул в ответ, притянул голову Гарри к себе, огладил пальцами щёку и висок, зачесал назад непослушные волосы и провёл подушечкой большого пальца по шраму.       — Я ещё не умер, не смей опять рыдать, — нежно произнёс Северус, поцеловав Гарри.       — Хорошо, — выдавил из себя Гарри. Он вернул поцелуй, а после разогнулся и, сжав напоследок согревшуюся ладонь, снова взялся за ручки кресла.        Воздух вокруг чудесный, он ласкает обоняние, зазывает остаться в его кисейном плену навечно. В это время хорошо бы устроиться на пледе под каким-нибудь деревом и есть сэндвичи, запивая их тыквенным соком. Но вместо этого Гарри спускается по наклонной тропе ближе к озеру. Колёса кресла начинают вязнуть в траве, но он не обращает на это внимания и продолжает идти вперёд, к цели: прекрасное огромное дерево на берегу, и им непременно нужно оказаться под его широкими, изящными ветвями.        Гарри останавливает кресло в нескольких метрах от воды и садится рядом с Северусом прямо на траву. Он кладёт голову ему на колени, лезет под тонкий флисовый плед и обнимает руками безжизненные ноги, спрятанные под мягкой тканью штанов.        Ветер нежно треплет волосы, срывает последние оставшиеся лепестки с того самого дерева, и на ветках остаются только голые продолговатые венчики бывших соцветий, да крупные острые листья, серебристые с одной стороны и тёмно-изумрудные с другой. Всё Чёрное озеро будто укрыто кружевной бледно-розовой салфеткой, и мельчайшее дуновение волнует этот огромный нежный букет, под которым, на самом дне, живут различные водные твари.        Гарри чувствует, как в его волосы зарывается рука: пальцы узловатые и длинные, снова холодны, их не спутать ни с чьими другими. Гарри мог бы узнать Северуса только по одному этому жесту.        Пальцы перебирают чёрные пряди едва-едва: слабость захватила весь организм, сил с каждым днём становится всё меньше и меньше. И они оба понимают это. Понимают, что быть вместе им осталось совсем немного.        Гарри находит свободную руку Северуса, безвольно лежащую на коленях, и долго прижимается к ней губами.        Когда спустя минуты Северус оглаживает этой рукой тёплую щёку Гарри, самыми подушечками пальцев он чувствует наверняка солёную влагу.