You have taken my breath away

Тэён любит грубо. До тёмно-лиловых отметин, что расцветают в одночасье на бледной коже, помечая её на долгие дни, а, порой и недели. Таких, что изводят вопиюще непристойные запасы тонального крема в рекордные сроки, опустошают запасы пластырей в походных аптечках и вынуждают перерывать гардероб на предмет водолазок с высокими горлом и безразмерных рубашек. Отметин, что, выцветая до бледно-жёлтого, заставляют кончики пальцев чесаться и покалывать от необходимости вновь прикоснуться и заклеймить; будоражат кровь одним лишь знанием о своём существовании и балансируют на тонкой грани между секретом на двоих и гордым заявлением всему миру. …в Фениксе жара. Несмотря на глубокие сумерки, температура за окном не опускается ниже 86 по Фаренгейту, и Тэён считает это отличным оправданием для безумия, разделённого на двоих. Безумия, что затевает сам Доён, опускаясь перед ним на колени, вытянув руки; безумия, что подкрепляется шёлковым шарфом на запястьях и новыми отметинами чуть повыше локтя. — Сделай это, — просит Доён. Откидывается на смятые влажные простыни, сгибает ногу в колене и отводит в сторону. Следы пальцев на внутренней стороне бедра всё ещё невероятно чувствительные, хоть и почти поблёкшие. Тэёна не нужно просить дважды. Одних пальцев становится недостаточно очень быстро. Он сбрасывает напряжение, расписывая Доёна, будто безумный художник — холст. И хотя в палитре лишь один оттенок, от созданной картины напрочь срывает крышу. Особенно Тэёну, неотрывно и с довольным урчанием сытого зверя наблюдающего за тем, как длинные музыкальные пальцы касаются свежих меток, чуть надавливая, как мелко подрагивают ресницы и блестит пот над верхней губой. Доён безошибочно определяет, когда зверю нужно ещё, чувствует его голод даже раньше самого Тэёна. Переворачивается, подставляя спину, ведёт плечом, разминая затёкшие мышцы, и растекается патокой, когда его накрывает чужое и горячее, ногти впиваются в ямочки на пояснице, а под лопаткой обжигает. Доён ему безоговорочно.

***

Доён любит нежно. Его чувства сразу прорастают глубоко в сердце, не проявляясь на коже — не спрятать-не вывести, — и читаются в каждой мелочи. В наклоне головы и изгибе шеи — невесомое прикосновение губ к бледной коже, согревающее душу. В расслабленных плечах — аккуратные и сильные движения гибких пальцев, снимающих усталость. В едва уловимой улыбке и солнце в глазах — любовь, что не выразить словами: чашка горячего какао с маршмеллоу на двоих, совместное безделье в долгожданный выходной и объятия просто так, без повода, чтобы поделиться переполняющей нежностью. …холод в Нью-Йорке просто зверский. Промозглый ветер пробирает до костей, словно в самую суровую зиму, и каждый справляется с последствиями как умеет. Чону клянётся, что не вылезет из горячей ванны до утра и заранее просит прощения, если превратится в русалку (Тэиль, похоже, полон решимости лично его проконтролировать). Юта зарывается в кокон из одеял, часть из которых любезно предоставляет Джонни. Тэён пропадает с радаров. Официально, конечно, они не делят номер; неофициально — Тэёна, ушедшего пить чай, нет уже лишних сорок минут. Он обнаруживается в спортзале на беговой дорожке и Доён появляется аккурат в тот момент, когда Тэён буквально стекает на пол. Грудь ходит ходуном, майка потемневшая и влажная от пота, однако он всё равно выглядит таким замёрзшим, что у самого Доёна холодеет в груди. Тэён роняет плечи и обхватывает голову руками, не видя и не слыша ничего. Вздрагивает, когда на плечи опускается тёплое полотенце. — Тэён, — мягко окликает Доён. Он поднимает голову. На дне тёмных глаз плещется безграничная усталость. Доён вздрагивает. Он видит её не потому что научился читать Тэёна, но потому что тот позволяет. Сам осторожно протягивает Доёну маленький ключик, разрешая отпереть один из своих замков, и за ними от раза к разу кроется всё больше его самого. — Пойдём, — тихо повторяет Доён. — Я согрею тебя. Тэён моргает, и льдинки в глазах понемногу начинают плавиться, растопленные благодарностью, надеждой и робким немым вопросом: «А можно?» — Нужно, — отвечает Доён немногим позже, когда они заходят в душ вместе. Тэён, вжатый в стену и заключённый в крепкие объятия, зарывается носом в шею Доёна, кладёт руку на бедро и мелко дрожит вместе с тем, как холод и напряжение отпускают его. Доён держит слово: греет не сколько тёплая вода, но свет из души и наполненное любовью сердце, греет безбрежный океан нежности, готовый разверзнуться и укрыть от всех бед, только попроси. И не в последнюю очередь, от самого себя. Тэён его бесконечно.

***

Тэён любит ярко. До урагана, что обрушивается на одну конкретную голову. До фейерверков в душе, дающих победный залп каждый раз, когда два мира соприкасаются (и эти огни видят во всех соседних галактиках). До разноцветных пятен на одежде — тех, с чьим существованием проще смириться, чем бороться, что жутко раздражают Доёна целых две минуты, красуясь на не самой новой, но любимой белоснежной рубашке. Тех, что в ответ извергаются буйством красок на одежду, лицо, руки-ноги и самого Тэёна. До ярких, многоцветных всполохов перед глазами, когда он вжимает Доёна в любую вертикальную поверхность, комкает в руках свитер, ведёт носом по шее, сжимает запястья и переплетает пальцы. …Сеул пропитан неоном. Им приходится разработать настоящий план, чтобы ускользнуть от стаффа на целую ночь. Строго говоря, в этом нет необходимости, но адреналин окрашивает мир в ярко-красный и сопротивляться ему бесполезно. Хэчан смеётся: «Будешь должен, хён», но его взгляд и улыбка полны тепла и понимания, и Тэён отвечает тем же. Доён кажется немного сонным и удивлённым, но всё это исчезает практически сразу, стоит им окунуться в бурлящий ночной жизнью город. Они фотографируются на фоне вывесок и с восторгом смотрят на город, открывающийся с новой стороны. Разумеется, они видели его таким раньше, но так вдвоём — никогда. Тэёна хватает ненадолго. Доён в свете неона ещё притягательнее обычного, лилово-бирюзовые отблески на его лице впрыскивают в кровь Тэёна азарт. Он вжимает Доёна в стену на полутёмной узкой улочке, куда не долетают звуки улицы и яркий свет. Рука с баллончиком в кармане немного подрагивает, но Тэён справляется с собой и успокаивается. Отстраняется и брызгает на пальцы неоново-зелёной съедобной краской, подносит их к губам. На вкус она кислая, щиплет язык и губы, и на мгновение кажется «слишком» даже для Тэёна. Доён смотрит на него, как на самую яркую звезду, берёт руку в свою, помечает ею собственные губы. Подаётся вперёд, разделяя и приумножая насыщенность в поцелуе. Пальцами творит беспредел на шее и под футболкой, и Тэён захлёбывается, растворяется в море цвета, становясь его частью. Доён его безгранично.

***

Доён любит тихо. Невесомо целует в висок поутру, стараясь не разбудить: каждая минута сна для Тэёна — на вес золота. Натягивает одеяло до самой макушки и набрасывает сверху своё — так, чтобы было теплее. Оставляет поднос с завтраком — горячий, но не обжигающий кофе и до безобразия сладкое печенье, — и тихо закрывает за собой дверь. Незримо присутствует рядом — всегда, если потребуется. Улыбается — просто так, без повода, переводит дыхание и сталкивается с внимательным взглядом Тэёна. Тот выглядит уставшим и самую малость хмурым, но моментально расслабляется, замечая поднятый большой палец. Доён наклоняет голову набок. Я с тобой. Я верю в тебя. …Бангкок утопает в безмятежности. Блики закатного солнца отражаются на спокойной глади океана, и Тэён, наплевав на возможность вымокших кед и одежды, опускается на колени у самой кромки воды. Пальцы выводят на мокром песке собственные инициалы «TY» и на миг застывают в воздухе. Другого знака Доёну не нужно. Его инициалы расцветают рядом, и накатившая преступно быстро волна оседает морской пеной всего в паре дюймов. Они переглядываются, понимая друг друга без слов, и вместе рисуют сердце. Новая волна орошает их прохладными солёными брызгами, и Доён падает на спину, утягивая за собой Тэёна. Его кожа кажется горячей даже через несколько слоёв одежды, и Доён не сомневается, что держит в объятиях целое солнце. — Полежим так немного? — выдыхает Тэён ему в шею. — Сколько хочешь, — откликается Доён и, чувствуя родную улыбку, закрывает глаза. Тэён его навсегда.