Четыре стадии сексуальной реакции

Свобода воли, данная людям, не может считаться добром или злом. Как и сама Богиня — ее источник — не добра и не зла. И все-таки именно свобода воли, по какой-то прихоти дарованная людям, является главной причиной существования греха. Без нее все было бы куда проще. Кроули давно не задавал вопросов, как когда-то, в самом начале. Но в то же время он не собирался отказываться от них, раз уж вышло, как вышло. И люди, лучшие из тех, с кем ему приходилось сталкиваться, задавали вопросы за него. Он сидит в кресле под высоким окном библиотеки семейства Лейбниц. Маленький Готфрид, его ученик, застрял почти под самым потолком, на верхней ступеньке лестницы. Он читает, кажется, Тита Ливия. Мальчик едва вызубрил азы латыни и не понимает и половины, так что Кроули приходится ему незаметно помогать. Впрочем, он планирует позже отругать ученика и отобрать книгу — уж он-то знает, как люди падки на запретные плоды. Но по большому счету, Кроули скучает в Германии. Слишком тут все… набожные. В высокое окно, не закрытое пыльными шторами, падает свет, расчертивший паркет на полу на квадраты. Годфри шуршит страницами и повторяет себе под нос латинские слова. Тихо. Ску-чно. Но тяжелая дверь со скрипом отворяется и на сцене появляется новая фигура. — Герр Кроули, — молоденькая служанка выглядит испуганной. — Фрау Матильда, управительница, прислала меня, чтобы я вам прислуживала. Если подойду. Кроули морщится. Он терпеть не может испуганных и глуповатых немок, тем более, что горничная ему вовсе не нужна. — Очень хорошо, — цедит он сквозь зубы, не меняя вольготной позы. — Ты умеешь стелить постель и завивать парик, скрести пол и выносить ночную вазу? — Да, я все это умею, герр Кроули, — соглашается она, не поднимая головы. Ее белокурые волосы вьются, поэтому даже туго стянутые в прическу, выбиваются из-под чепца невесомым пухом. — Но мне этого недостаточно. — Кроули уже отверг с десяток претенденток и ему не составит труда избавиться еще от одной. — Умеешь ли ты читать, э.э. — Элла, герр Кроули, — отвечает она и поднимает голову. — Я умею читать. Она подходит к нему так близко, что край ее широкой коричневой юбки из грубой ткани касается пряжки на его башмаках, но не это беспокоит Кроули. Элла смотрит на него и улыбается. Так не улыбаются служанки в немецких землях, нигде не улыбаются. Ее круглые голубые глаза обрамлены пушистыми ресницами, а губы так соблазнительны, что Кроули проклинает моду на панталоны в обтяжку. — Я многое умею, герр Кроули, — повторяет Азирафель. Она делает еще шаг — юбка шуршит, словно ползущая змея — и опускается на колени. Ее пальчики никогда не видели стирки и мыльной воды, но, возможно, она искусная белошвейка, потому что пуговицы и завязки на его панталонах сдают один рубеж за другим. — Мальчик, — шипит Кроули и показывает взглядом на лестницу. — Он увидит. Азирафель слегка наклоняет голову и улыбается так снисходительно, словно ничего глупее, герр учитель, в жизни своей не слышала. Она облизывает губы… Черт бы тебя побрал, ангел, почему у тебя такие влажные красные губы, словно ты не ангел, а вавилонская блудница. Готфрид наверху перелистывает страницу за страницей. Азирафель стаскивает панталоны Кроули вниз, к лодыжкам. Её пальцы так прохладны, что Кроули вздрагивает, когда они касаются кожи у него в паху. — Ангелы сходят с ума? — шепчет Кроули, скривив рот. Азирафель прижимает палец к его губам. Молчи, — ее губы шевелятся беззвучно, — прояви терпение. Кроули не знает ничего о терпении. Терпение — добродетель, а он насквозь порочен. Он тихо шипит, когда Азирафель освобождает член из складок нижнего белья и едва удерживается от крика, когда она обнимает губами головку. Это трудно себе вообразить: то, что ангел может проделывать такое. Монада, а ангел, безусловно, является монадой, а не феноменом, не может вместить в себя ничего извне. Ангел создан добрым и не способен на зло и порок. Ох, дьявол! Азирафель опускается ниже, осторожно и медленно; его пальцы подхватывают и слегка сжимают мошонку, а губы скользят теперь вверх. — Герр учитель, — спрашивает вдруг со своего места юный Готфрид Лейбниц, — никак не могу разобрать слово… Кроули мгновенно покрывается холодным потом, но мальчик, очевидно, не замечает ничего необычного. — Прочитай, — говорит Кроули. Голос его звучит хрипло. — Сaeco et immodico amore accensus*. Азирафель и не думала останавливаться, она движется все так же медленно, шелковыми губами, ангельским языком. — Влюбленность, это влюбленность Годфри, — отвечает Кроули, дыша слишком тяжело и делая неожиданные паузы. — Влюбленность характеризуется. Сужением взгляда. Когда влюбленный не замечает полной картины. Не видит недостатков объекта любви. Это слабость. Мальчик кивает и снова погружается в чтение. И тут Азирафель останавливается. Она вынимает член Кроули из своего рта и теперь облизывает головку языком, словно медовый лед жарким летним днем. Кроули хочется кричать от того, как легки, почти невесомы эти движения, невыносимо легки… Мысли начинают путаться — быть может, ангел так изгоняет дьявола? Кроули кладет руку на голову Азирафель и шипит: — Возьми снова, чертова девчонка. Если хочешь получить место, конечно. Но Азирафель не торопится. Она развязывает ленты и снимает чепец с головы. Теперь Кроули может запустить пальцы в мягкие волосы, в которых блестят не ясно откуда взявшиеся лучи солнца. Запустить пальцы и заставить проклятого ангела доделать начатое. Но едва Азирафель смыкает губы на члене, едва делает пару движений, как мир Кроули схлопывается. Просто исчезает. Его тело — слишком по-человечески уязвимое — раскинулось в кресле у высокого окна библиотеки семьи Лейбниц, его член сокращается, а сперма изливается в ангельский рот. Но сам он видит лишь черную тьму, что была до Творения. Но когда он приходит в себя, с колен между его раздвинутых ног поднимается пастор в черной рубашке с белым воротничком. Такую наглость Кроули стерпеть уже не может. Он вскакивает на ноги. — Готфрид, закончим на сегодня. Мальчик смотрит на него сверху нахмурив брови. Он недоволен. Он только-только начал понимать читаемое почти без словаря. — Закончим, — говорит Кроули строго. — Вы слишком мало бываете на воздухе. — Вы должны слушать своего учителя, — говорит пастор мягко. Кроули готов поспорить на вчерашние облатки, что Годфри видит этого пастора впервые в жизни, но мальчик со вздохом откладывает книгу и спускается с лестницы. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Кроули у Азирафеля, когда они вместе с подопечным спускаются в сад. — Кроме того, что доставляешь мне… удовольствие. — Рад, что ты так на это смотришь, милый мой, — отвечает Азирафель, вертя в руках черную книжицу Псалтири. — Но вообще-то я тут по делам. Они идут рядом по садовой дорожке, немного позади воспитанника. Кроули искоса поглядывает на ангела: на его золотые от солнца кудри, синие глаза и — ради всего дьявольского — все те же влажные губы, словно он так и не вытер их… словно. — По каким еще делам? — спрашивает Кроули, подразумевая, что демонстрация своих навыков в работе ртом вряд ли может считаться делом. Азирафель останавливается и хмурится: — Я думал, ты догадаешься, Кроули. Соглашение, помнишь? У нас Соглашение, а ты сбежал сюда, чтобы совратить несчастного мальчика, и ничего мне не сказал! Это правда. Хотя Соглашение вовсе не подразумевало изначально, что они рассказывают друг другу обо всех заданиях. В конце концов какая-то цеховая солидарность, так сказать, этика у них должна оставаться. Так что Кроули не должен чувствовать никакой вины перед ангелом. Но почему-то чувствует. — Ну, теперь, раз ты все узнал, — говорит он примирительно, — все устроено. И мы могли бы… Мне все еще нужна горничная. Я мог бы доставить удовольствие тебе. Азирафель улыбается. — Это так мило с твоей стороны, Кроули, но уже нет необходимости. Дело сделано. Мальчик, — Азирафель кивает на забытого ученика, который, присев перед лужей, с интересом рассматривает возящихся в ней головастиков, — когда вырастет, напишет «Теодицею». Самую оптимистичную из них, проникнутую любовью к Творцу и творению. — Ты сделал это, — Кроули задыхается от возмущения, — пока отвлекал меня… минетом! Ты… Азирафель пожимает плечами и, прежде чем исчезнуть, посылает Кроули воздушный поцелуй. Теория Лейбница о монадах и феноменах совершила прорыв в метафизических взглядах человечества, но «Теодицею» он и в самом деле написал. Мир прекрасен, — говорилось там, — и мы чувствуем это, потому что в нем с необходимостью существует и ужасное. Зло неотделимо от добра, но добро всегда одерживает победу. Кроули не любит вспоминать ту свою поездку в Германию. __________________ *заражен слепой любовью (лат.) - Кроули не все до конца расслышал в латыни Лейбница.