Черты любви

Движения Кроули — резкие, отрывистые, привычные для неугомонной демонической натуры. Тонкий карандаш в его пальцах нервно дёргается туда-сюда, вверх-вниз, и Азирафель, наблюдающий за этим зрелищем с другой стороны мольберта, задумчиво почесывает подбородок. На лице его — недоумение, смешанное с лёгкой усталостью. Если вам кажется, что позировать — это легко, то вы никогда не позировали демону, в котором внезапно проснулся перфекционизм. Даже обычное сидение на диване становится невыносимым, если делать это десять часов кряду. А Кроули, злодей такой, даже книгу не позволил взять, хотя она, по мнению ангела, прекрасно дополнила бы образ. Да и скуку развеяла… — Не двигайсссся. Шипение Кроули на удивление мягкое, но Азирафель тут же возвращает руку в исходное положение. Играть с огнём, не меняя лица, он не намерен. Только не сейчас, когда буря наконец-то утихла. — Надеюсь, хоть раскрасить-то без меня сможешь? Перспектива провести ещё сутки неподвижно, с поднятой рукой и грозным выражением лица, совсем не радует. Хочется приготовить чаю или какао, завернуться в плед и любоваться тем, как под умелыми пальцами Кроули рождается библейская картина. Как он легко смешивает белую и чёрную краски — но то, что получается в итоге, язык не поворачивается назвать серостью. Игра оттенков, мягкие переходы из света в тень… Слишком мягкие для этого язвительного демона. — Не могу. Мне нравится тебя гипнотизировать, — озорно скалится Кроули. — И я ещё не закончил. — Позволишь мне хотя бы выпить воды? — осторожно спрашивает Азирафель, почти уверенный, что нарвётся на отказ. — Ладно, валяй. И мне притащи стакан. Скоро приступлю к краскам. Проходя мимо, Азирафель пытается заглянуть за его плечо, чтобы полюбоваться результатом столь упорной работы, но Кроули мгновенно заслоняет собой мольберт. — Тебе нельзя сссмотреть. Иначе не дорисссую. Азирафель только хмыкает в ответ. Совершенно непонятно, почему Кроули так нервничает: стены магазина увешаны его замечательными картинами, и мастерство художника из преисподней не вызывает никаких сомнений. Неужели стесняется? Об этом даже думать смешно. Он разливает свежий чай в две чашки: в свою бросает три кубика сахара, во вторую добавляет немного коньяка. На его взгляд, сочетание крайне… необычное, но Кроули почему-то нравится. Демон всегда любил странные вещи, а к созданию многих из них даже приложил руку, и в этом Азирафель не собирается ему препятствовать. Если честно, вообще ни в чём не собирается. Проще компенсировать очередное злодейство парочкой благословений, чем спорить до хрипоты о непостижимости добра и зла… Кроули, всё ещё упорно стоящий на страже картины (только пламенеющего меча в руке не хватает), берет чашку и стакан с чистой водой, привычно шутит — не святая ли? Пристально следит за тем, как Азирафель усаживается на диван, и только затем отходит от мольберта, переводя оценивающий взгляд с него на ангела и обратно. Как будто сравнивает уровень божественности. — Возьми чашку в другую руку и не шевелись, — наконец командует Кроули с видом озаренного внезапной идеей Архимеда, и Азирафель повинуется. Украдкой делает ещё один, последний, глоток и уже чувствует, что остатки чая придётся выливать. Но ради вдохновенной улыбки на лице друга он готов пойти и не на такие жертвы.        Азирафель давно привык к запаху свежей типографской краски и даже успел его полюбить. Магазинчик пропитан им насквозь — когда стремишься сохранять книги в первозданном виде как можно дольше, побочных эффектов не избежать. Но сейчас к нему прибавляется едва ощутимый аромат хорошей акварели, и ему кажется, что это лучшее сочетание из всех возможных. Кроули делает мазки мягко, осторожно. Подолгу раздумывает над цветами и пропорциями, мешая краски. Первым заканчивается синий цвет, следом за ним — белый и красный, но нетерпеливый щелчок пальцев вновь наполняет флакончики. Азирафель любуется разводами небесного цвета на палитре и тепло улыбается, когда рука Кроули начинает двигаться так характерно, что трудно не понять: он разукрашивает что-то клетчатое. Очень хочется наплевать на запрет и подсмотреть, но с Кроули станется испортить картину или бросить её в огонь исключительно благодаря вредности и демоническому чувству противоречия. И потому Азирафель призывает на помощь всё своё ангельское терпение и ждёт.        Работа заканчивается далеко за полночь. Кроули сладко потягивается: ему хочется размять мышцы не меньше, чем ангелу-натурщику, а ещё лучше — превратиться в змею, свернуться кольцами, наплевав на недовольное ворчание Азирафеля, но сначала нужно похвастаться своей работой. Полюбоваться этим по-детски восхищенным взглядом, послушать убеждения в том, что им нужно открыть ещё и картинную галерею, беззлобно и слегка смущенно пробормотать в ответ, что все эти художества — только для двоих оккультно-эфирных существ, и даже мимолетный взгляд обычного человека может разрушить всю магию… А затем, конечно же, украсить своим новым творением самое видное место в магазине. Потому что какой из него демон без капельки гордыни? «Хороший демон!» Голос Азирафеля звучит в голове так явственно… Но ангел, вконец уставший от позирования, всё так же мирно дремлет, и, поборовшись с желанием его растолкать, Кроули аккуратно вешает картину на стену прямо перед диваном и устраивается рядом, чтобы сразу же оказаться в крепких объятиях. Из хватки ангела так просто не вырваться: можно только выскользнуть змеёй, непременно его разбудив, а затем выслушать сотню возмущений вместо благодарности и восторга. И потому Кроули замирает и старается не шевелиться лишний раз — в точности как хозяин, на коленях которого задремал котёнок. Он не спит до утра. Любуется картиной, на которой ангел очерчен грубыми, резкими карандашными штрихами. Выправка, достойная лучших бойцов небесного воинства, сурово сведенные брови, нервно поджатые губы, пылающий меч в правой руке, готовый разить насмерть… А в левой — земной шар, и этот отважный страж, явно повидавший не одну жестокую битву, держит его так же осторожно, как Азирафель — хрупкую чашку с чаем. Таким Кроули видел его когда-то. Таким врагом он восхищался. Но картина неспроста разукрашена мягкими пастельными тонами. Они смягчают строгое лицо, придают воздушности крыльям, оживляют раскинутое за спиной ангела бесконечное небо… И даже пламя меча, кажется, теперь не сжигает, а обогревает. Таким — домашним и уютным — он видит его сейчас. Такого друга он любит.