(Не)обманутый

      Когда матушка сказала Джеро, что нашла теплое местечко в чайном доме, он обрадовался. У него с детства была беда с предчувствием. Другие сыновья Норайо быстро учились на своих ошибках. Дэйчи сбежал, когда ему было десять. Сейджи — когда исполнилось одиннадцать. После этого Норайо повесил замки на двери оставшихся восьми сыновей и стал сам запирать на ночь окна.       Джеро не знал, что больше волновало отца: потеря достоинства в глазах родни и соседей или уплывшая из рук рабочая сила. Метрополис предлагал море возможностей человеку с послушными работниками, которым не нужно платить. Особенно в трущобах. Норайо запустил руку в продажу запрещенных трав, поставил киоск продажи палочек с благовониями, а по праздникам выгонял всех рано утром и не пускал домой до глубокой ночи, чтобы дети продали как можно больше фальшивых амулетов «на удачу».       Другие сыновья, от Митсуо до Керо, быстро схватывали, как сделать так, чтоб отец не отлупил и не оставил без ужина, где сжульничать и оболгать, а Джеро старался все делать по совести и получал за всех. Про него Норайо говорил, что он «пропащий» и «загубит всю семью». Иногда перед сном Джеро плакал в подушку в душной комнате и молил Создателя, чтобы тот поскорее дал ему «пропасть». Из семи дней пять, а то и шесть ему приходилось ложиться голодным, а с утра — садиться за стол последним и доедать остатки.       Поэтому он обрадовался, когда матушка сказала, что нашла ему теплое местечко в чайном доме. Норайо криво усмехнулся этим словам, брошенным между делом с утра. Джеро как обычно убирал посуду. Последний сын — помощник, который должен во всем слушать не только отца, не только матушку, но и старших братьев. Стоять возле таза, опустив голову, оттирать посуду до блеска.       — Я нашла тебе теплое местечко в чайном доме, — сказала матушка.       Джеро улыбнулся, обрадованный этой новостью, и посмотрел на отца. На знакомом еще красном от вечерней выпивки лице изогнулся в кривой усмешке рот. Джеро подумал, что отец тоже радуется. Эта улыбка снилась ему в кошмарах несколько лет.       Чтобы купить Джеро новую одежду, матушка сама повела его на рынок. Он чувствовал, что она держит его за руку особенно крепко и подумал, что она не хочет с ним расставаться. Уже потом он понял, что она боялась, что он обо всем догадался и сбежит до того, как его продадут в чайный дом. Конечно, он не догадался. Для него она была любимой мамой.       Швея сняла с Джеро мерки, забрала отрез ткани и велела возвращаться через два часа. Матушка бросила ей задаток, опять схватила Джеро и потащила на другой конец рынка. К лотку со сладостями, про который Джеро иногда думал перед сном. Возле этого лотка иногда Митсуо покупали сладости, если он делал, как велит отец. В последний раз это было очень-очень давно. Норайо говорил за завтраком, что теперь его взрослый наследник получает «взрослую награду». Джеро не знал, о чем речь, просто жалел, что больше семья не ходит к лотку со сладостями.       Матушка купила ему леденец.       — На, ешь, — сказала она, поджав губы.       Ночами он тысячу раз обдумывал, вспоминая ее лицо, что было у нее на душе. Зачем она купила ему леденец? Хотела ли она так извиниться перед ним за то, что делала? Было ли ей сложно? Или она просто хотела заткнуть ему рот на те два часа, что нужны были швее? В хорошие дни он думал, что она пыталась не расплакаться. В плохие ему казалось, что она не могла дождаться, когда избавится от нерадивого отпрыска.       На вкус леденец оказался хуже, чем мечтал Джеро перед сном. Запах гари пропитал сладость, на зубах скрипели песчинки. Но Джеро облизывал леденец, боясь, что его отберут и отдадут Керо, как отдали в детстве мячик, который он нашел на улице и взял поиграть.       — Не делай там глупостей, — сказала матушка.       — Я не буду, — пообещал Джеро, обсасывая деревянную палочку, которая осталась от леденца, но была пропитана сладостью.       Матушка отвела его обратно к швее.       — Новый год в школе? — спросила та, передавая сверток.       — Да-да, — быстро ответила матушку, схватила сверток и потащила Джеро в сторону дома.       — Разве я пойду в школу? — растерялся он.       — Ха, в школу… как же. С твоей головой только в школу… И за что Создатель проклял меня сыновьями? — ответила матушка.       Дома она велела ему ждать в комнате и не отдала сверток. Он остался совершенно один. Братья ушли выполнять обычную работу, порученную Норайо с утра. Митсуо стоял у киоска… Иногда Джеро воображал, что тоже встанет у киоска, когда вырастет. Но теперь его мысли были заняты чайным домом. Он посасывал палочку и думал про чай, красивую одежду, сложные прически девушек, которые работали там.       Джеро гадал, что нужно будет ему делать в чайном доме? Мыть посуду, наверное. Вряд ли ему сразу поручат что-то важное. Может отмывать чайники? Древние, как сам Метрополис. Или нарезать угощение для гостей? Те красивые пирожные, которые показывают в рекламе метро. Он увидит их совсем близко и даже сможет понюхать. Наверное, ему даже будут платить деньги. Он будет отдавать их матушке и отцу, но все равно это будет настоящая работа. Ничуть не хуже, чем у Митсуо. Может даже лучше, если он будет работать как следует…       Матушка позвала его из комнаты. Он увидел, что она приготовила таз для мытья, снял старую одежду, которую перед ним носили, наверное, все девять старших братьев, и залез внутрь. Она облила его горячей водой, дала кусок мыла и велела как следует отмыть себя. Уши, пятки — все-все.       — Как на праздник? — спросил Джеро.       — Вот именно, — хмуро ответила матушка, села напротив и стала курить.       Годы не пощадили ее, ведь ей пришлось выносить десятерых. Она туго повязывала платок, ярко красила губы, вешала на шею нитки жемчуга, а пальцы украшала золотом. Ее взгляд скользил по Джеро, пока он мылся. От этого взгляда ему всегда было жутковато, потому что он думал, что все делает не так.       — Родился бы девкой… — пробормотала матушка, поджав губы.       Она часто говорила это, и он каждый раз расстраивался, то так сильно подвел ее в самом начале.       — Смотри, не делай глупостей, Джеро, иначе отец всыпет тебе так, что я уж ничего не смогу сделать, — сказала она. — Тебя здесь никто не ждет. Твою комнату отдадут Марико.       — Той Марико, которая была у нас на прошлой неделе? — спросил Джеро.       — Да, они с Митсуо вроде ладят. Будет хорошо им пожить вместе, пока дурак Масаши катается по дальним поместьям. Когда он вернется — ничего уже нельзя будет поделать. Если у него хоть капля мозгов есть, он даст согласие. Надо будет только не прогадать с приданым.       — Митсуо женится? — удивился Джеро. При нем такие вещи не обсуждали. Говорили, что на него нельзя положиться. Слишком честный.       — Закрой рот, — рассердилась матушка. — Твое дело простое — отмойся как следует и молчи.       Джеро послушался. Молча он закончил оттирать грязь, облился водой, еще раз намылил все как следует. Потом натаскал себе еще воды, чтобы промыть длинные волосы. Обтерся досуха, заплел косу и встал перед матушкой, глядя в пол.       — Будет тяжело — подумай, что сделает с тобой отец, если вернешься, — сказала та, взяла со стола сверток с одеждой и бросила под ноги Джеро. — Одевайся, госпожа Манами придет с минуты на минуту.       Джеро опустился на колени, чтобы достать одежду, развернул грубую бумагу, от которой воняло рыбой, и увидел блестящее шелковое полотно красного цвета.       Еще ни разу он не видел настолько яркой дорогой ткани, и уж тем более ни разу ему не разрешалось ее трогать. Джеро достал кимоно и развернул перед собой.       — Не испачкай об пол, идиот, — сказала матушка, резко встала с места и вышла из комнаты, хлопнув дверью.       Джеро остался один. Он тут же вскочил, чтобы не испачкать нижний край кимоно, осторожно сложил его и стал доставать оби, когда услышал грохот на лестнице.       — Чего там… где он… пусти!       Джеро схватил сверток, но тонкая ткань выскользнула у него из рук и скатилась на пол. Тогда, испуганный до дрожи, он упал на колени и стал подбирать разные части наряда, чтобы не расстроить матушку или отца.       — Ха-ха! — услышал он сзади и почувствовал пинок, от которого его тело само распласталось по полу, и он больно ударился подбородком, прикусив щеку.       — Совсем рехнулся, осел?! — заорала матушка. — Знаешь, сколько эта сука Манами собьет за синяки? Возвращайся к себе! Тут женские дела!       — Женские? — спросил отец и расхохотался так, что закашлялся.       — Уходи, осел, ты все испортишь! — настаивала матушка.       — Ты мне указывать будешь, тварь?! — заорал отец.       Джеро отполз за стол, не поднимая головы, и только в укрытии осмелился посмотреть, что происходит. Отец схватил матушку за горло и теперь сильно давил, осыпая ее проклятьями. Джеро хотелось выбежать и поколотить его, но он знал, что эта задача ему не по силам. Норайо мог одним пинком выбить из него весь дух, а матушке… ей было не привыкать. Джеро закрыл лицо руками и заплакал.       Он, должно быть, плакал очень долго, потому что не заметил, когда их перепалка кончилась, когда матушка ушла из комнаты, когда отец прошел по новой одежде Джеро грязными ногами и наклонился, заглядывая под стол. Все это Джеро понял через несколько дней, вспоминая. Тогда, под столом, ему было слишком страшно.       Жесткая мозолистая ладонь схватила его за запястье и дернула на себя. Джеро попытался уцепиться рукой за ножку стола, но боль в плече заставила его бросить эту идею.       — Вот же сопля… — прорычал Норайо, глядя в глаза Джеро своими — покрасневшими с похмелья и вечно злыми.       — Отец, пожа… — начал Джеро, но тут же кубарем полетел по полу, когда Норайо отшвырнул его.       — Отец?! Какой я тебе отец, ты только глянь на себя! Сука Фумико трахалась со всей улицей, когда меня позвали чистить мусор в Хокане. Как будто некому больше было давить жаб, да стрелять по лисичками. Ха! Отец… нашел дурака… самое место тебе в этом борделе. Хоть там пользу принесешь. Двадцать процентов, ха! Двадцать чертовых процентов, благослови их Создатель!       — Что… что ты… — вот тогда Джеро и начал понимать, как устроен мир. Глядя снизу вверх на стоящего над ним Норайо.       — Да ты сам вынуждаешь… — пробормотал тот, ухмыляясь снова — как тогда, за столом.       Джеро пытался закрыть лицо, ожидая удара, и медленно отползал к двери, хотя знал, что никогда не решится открыть ее. За дверью была улица, и выбеги он туда голый — ему до смерти будут припоминать, как не послушал родителей и опозорил семью.       — Ты как она… сам вынуждаешь… — бормотал Норайо.       — Не надо, — просил Джеро, еще не представляя себе, что собрался делать отец, но чувство, которое предостерегало от опасности, впервые поселилось в нем и крепко вцепилось в сердце.       — Сколько у тебя там будет в день? Двое? Трое? Сука Манами говорит, в хороший день бывает десять человек. Каково, а? Десять… С каждого по пятерке, и мне двадцать процентов… Неплохо, ха?       При всей своей наивности Джеро хорошо разбирался в цифрах. Считать его научили раньше, чем заплетать косу. Он знал, за мытье посуды столько не заплатят. Даже если мыть очень… очень тщательно.       — Папа… — прошептал Джеро, замерев. — Не надо, пожалуйста.       — Сука, — разозлился Норайо. Так сильно, что схватил Джеро за ногу и протащил по грязному полу обратно к одежде, которая так и осталась валяться возле свертка.       Грубые руки заставили Джеро развести колени, Норайо навалился на него всем телом, не позволяя вырваться.       — Пусти, пожалуйста, пусти… — просил Джеро, стараясь оттолкнуть отца за плечи, боясь, что сделает ему больно, если будет целиться в лицо, и тогда отец уж точно прибьет его. Здесь же, рядом с новым кимоно.       — Слабо сопротивляешься, сопляк, — усмехнулся Норайо и придавил Джеро за горло к полу. Вторую руку он облизал на глазах у замершего от ужаса Джеро. Облизал, а потом плюнул на нее, и Джеро стало до тошноты противно.       — Совсем очумел, сволочь?! — заорала матушка. Джеро слышал только ее голос, но не мог за фигурой отца разглядеть ее саму. Он надеялся, что с ней все в порядке. — Ты хоть знаешь, сколько дадут за первый раз? Да будь у него хоть жабья рожа…       — Но у него-то не жабья рожа, — усмехнулся Норайо и хитро подмигнул Джеро. — Как они узнают? Вали к себе! Еще слово скажешь — выгоню взашей. Поняла?       — Поняла, козел, — ответила матушка.       Громко хлопнула дверь.       — Сука, — сказал Норайо, то ли зло, то ли уважительно. — Есть в тебе что-то от нее…       Ненадолго его пальцы приобрели странную мягкость, которой Джеро не знал с раннего детства. Норайо погладил его по бедрам, наклонился над ним и жадно, страстно поцеловал в губы.       За перегаром, запахом гнили и обильной слюной Джеро чувствовал горячий язык. Его никто и никогда не целовал. Он боялся пошевелиться.       — Какой же ты послушный, сучонок, — ласково сказал Норайо.       Джеро хотелось исчезнуть, пока пальцы Норайо касались его тела. Пока скользили по рукам, плечам, груди, животу. Норайо снова плюнул в ладонь и приложил ее к члену Джеро, обхватил, сжал почти до боли.       — Ты так со всеми сыновьями? — спросил Джеро и сам испугался своего голоса. Уверенного, строгого…       — О, вот ты какой! — обрадовался Норайо. — Я знал, что за твоими опущенными глазками много чертей… ха! Со всеми? Нет, считай, что особенный. Давай, ублюдок, расслабься для меня.       — Ты сам сказал — пять золотых, — отчеканил Джеро, холодно глядя в глаза отцу. — Плати или проваливай.       Что-то внутри него умерло, исчезло. Миг, секунду назад руки Джеро сковывали невидимые кандалы, но они вдруг упали, и он больше не чувствовал себя пленником. Теперь пленником был другой.       — Что ты сказал? — огрызнулся Норайо.       — Я сказал, что за пять золотых не скажу Манами, что ты сделал, — отрезал Джеро.       — Ты смерти не боишься, ублюдок?       — Нет, — сказал Джеро и улыбнулся.       Норайо схватил его за шею, снова прижал к полу и прошептал сквозь сжатые зубы:       — Ты хоть понимаешь, с кем связался, мразь?       — Манами придет с минуты на минуту, — сказал Джеро. — Мне нужно одеться, смыть грязь, заплести волосы. Ждать она не будет. Хочешь «первый» — плати. Пять золотых.       — Подавись, шлюха, — сказал Норайо. Достал из кармана брюк горсть монет и не глядя высыпал на грудь Джеро. — Пересчитаешь?       — Я тебе верю, — усмехнулся Джеро.       Эта усмешка взбесила Норайо еще сильнее, он перестал нежничать, схватил бедра Джеро и сжал их двумя руками.       — Ну? — требовательно сказал он, указывая взглядом на свой стоящий колом член. Перепалка и драка возбудили его так сильно, что он готов был расстаться с деньгами.       Джеро вспомнил все, что видел, когда покорно опускал голову. В спальне брата, в спальне матери, в десятках спален, куда его отправляли купить, продать или обменять. Все то, что он так долго гнал прочь от себя, мечтая о конфетах, накатило волной озарения, он положил пальцы в рот и облизал их, не сводя глаз с Норайо.       — Тварь, — ласково прошептал тот, улыбаясь.       Джеро выгнулся, помогая себе одной рукой, а другую — с влажными от слюны пальцами — пропустил под член отца к собственной заднице. Он медленно вставил пальцы, один за другим, прикусив губу, прикрыв глаза, и тихо выдохнул.       — Сука, — одобрительно отозвался Норайо.       Когда напряжение под пальцами ослабло, он направил ко входу член и пообещал себе, что ему не будет больно, стыдно и плохо. Теперь больно, стыдно и плохо будет Норайо. Когда придет Манами и заберет его в чайный дом. Когда он выкупит двадцать процентов отца, когда швырнет дареное красное кимоно в лицо матери.       — Дьявол… — прошептал Норайо, когда Джеро медленно подтягивался, расслабляясь под его членом.       В дверь постучали.       Взгляд Норайо метнулся к двери, и он заорал:       — Ждите!       — Придется поторопиться, — огорченно прошептал Джеро, обнимая Норайо ногами.       — Тварь, — восхищенно прошептал в ответ Норайо.       Его движения, резкие, торопливые, почти судорожные, были живым доказательством его беспомощности. Джеро видел, как хочет Норайо остановиться, плюнуть в лицо сыну, который посмел поднять голову, обвинить во всех бедах, но не может… Слабые места Норайо — похоть и желание быть первым, сделали свое дело.       Джеро выгибался под ним, стонал, изображая удовольствие, шептал «ещё», царапал спину. И Норайо не мог сопротивляться, продолжая трахать его, до боли вцепившись в ягодицы. Забывшись, он наклонился к груди Джеро и облизал сосок, поцеловал шею, прикусил мочку уха и тихо, беспомощно, кончая, прошептал на ухо: «Ненавижу». В этом стоне, помимо беспомощности и наслаждения, было уважение, которого Джеро никогда не слышал в голосе отца.       — Слезай, — приказал Джеро. — Она не будет ждать.       Норайо послушался беспрекословно. Слез, подал Джеро кимоно, растерянно глядя снизу вверх на сына.       — Принеси воды, — приказал Джеро.       Норайо принес ведро, вылил в таз, подошел к окну и закурил. Манами дважды ударила в дверь.       — Открывайте!       — Подождешь! — крикнул он ей, не сходя с места.       Джеро наскоро отмыл грязь там, где ее было бы видно из-под одежды, обтерся мокрым полотенцем, начал надевать кимоно и понял, что ему нужна будет помощь с оби. Он никогда не надевал оби сам — это всегда делала матушка, даже по праздникам.       Норайо курил, глядя за тем, как Джеро одевается, и когда настал черед оби — молча подошел, не вынимая сигареты изо рта, и завязал ровный узел. Они стояли вплотную друг к другу, Джеро чувствовал спиной, как сильно бьется сердце Норайо.       — Удачи, — сказал отец.       — Спасибо, — ответил Джеро и пошел открывать дверь.       Госпожа Манами стояла под зонтиком, который держала совсем маленькая девочка. Джеро передернуло при мысли, что девочка живет в чайном доме.       — Ты? — спросила госпожа Манами, окинув Джеро оценивающим взглядом. — Сойдешь.       Он закрыл за собой дверь и услышал грохот от удара и плеск воды. Норайо запустил тазом в стену — не иначе.       — Чего это он? — спросила госпожа Манами.       — Расстроился, что я ухожу из семьи, — ответил Джеро, вежливо улыбаясь.       — Нда? — кисло пробормотала Манами. — Не похоже на него. Двадцать процентов, сука, содрал. Ладно, вижу, что не зря. Что делает, знаешь?       — Знаю, — улыбнулся Джеро.       — Тогда мы поладим, — сказала Манами, развернулась и пошла к чайному дому. Джеро пошел следом, прислушиваясь к ругани за спиной. Матушка отчитывала отца, а тот кричал на нее в ответ.       Джеро улыбался прохожим, которые оглядывались на одетого в красное кимоно спутника Манами с мокрыми волосами, и впервые в жизни чувствовал себя свободным. В складках одежды звенели монеты, которые он так и не пересчитал, но их было намного… намного больше пяти.