Прощай, любить не обязуйся

      Уилл знает, что прощаться он совсем не умеет.       Вот только объятия у Майка самые крепкие — он своими несуразно длинными руками притягивает ближе и пальцами мягко касается мальчишечьей спины. Уилл ведёт носом и чувствует цветочный запах уилеровского кондиционера для белья, от сладости которого впору бы, наверное, удавиться. И неотвратимость прощания оттого ощущается острее в сотню раз, но Уилл позволяет себе на мгновение забыть об этом.       Байерс льнёт ближе и случайно ловит чужой выдох, тут же каменея. Он поднимает взгляд, украдкой смотрит на лицо Майка и замечает влажные подрагивающие ресницы, россыпь веснушек на острых скулах и маленький шрам у уха, оставшийся после первой битвы с Демогоргоном. Уилл задерживает дыхание и в голове рисует уже наизусть выученные черты его — Майка — лица, чтобы потом воспроизводить их снова и снова; вылизывать и оттачивать смутный образ, музу раненного сердца художника. Ему так хочется попросить прощения за всё, через что они прошли, и сказать, как много Майк для него значит, и... Уилер начинает что-то говорить:       — Я буду скучать, Уилл, слышишь? Очень сильно буду. И попробуй только найти нового лучшего друга! Я приеду и убью тебя, ладно? И его заодно!       Уилл только кивает, зажмуривает глаза и ещё сильнее вжимается в дружеское плечо, пока наружу рвётся «Не отпускай меня, пожалуйста, не дай нам этого сделать, Майк, прошу».       Но Майк отстраняется первым, и обещание Уилла не заводить нового лучшего друга теряется где-то в складках чужой футболки.       Несколько часов спустя Байерс всё ещё чувствует приторный цветочный запах на своей футболке и потому тут же тянется за карандашом.       В первую ночь ему снятся созвездия из веснушек.

ххх

      Майк звонит раз в неделю, и Уилл с Эл висят на проводе по несколько часов, периодически сменяя друг друга. Миссис Уилер ведь всё равно, насколько большие им приходят счета, правда?       Но жизнь не стоит на месте, и Байерсу кажется, что пока все остальные размеренно идут вперёд, равняясь с этой самой жизнью, он катится кубарем вниз, пытаясь угнаться за чем-то, за какой-то призрачной надеждой на то, что всё будет как прежде. Только вот майково «Мы уже не дети» застревает где-то в глотке, сжатой ледяными тисками взросления.       Родители отправляют Майка на всё лето в «нереально крутой, Уилл!» лагерь на другом конце штата, а Байерс тем временем зарабатывает свою первую двадцатку в местном кафе.       Ты только звони почаще, хорошо? — Уилл надеется, что звучит не так жалко, как на самом деле себя чувствует. Первую, блин, любовь из себя разве что выкорчевать — да вот сердце жаль, оно не заслужило быть раскроенным.       Лето пролетает, словно брошенный кем-то цветастый фрисби, — стремительно, с яркими всполохами, и ты никогда не знаешь, чем закончится игра: фрисби окажется в чьих-то надежных руках или неожиданно сломает тебе нос.       Уилл чувствует, что фрисби проезжает по всем его внутренностям сразу, и треснутые рёбра крошатся приблизительно к последнему августовскому закату, потому что в одну из суббот Майк не звонит вовсе, не перезванивает на следующий день и не берёт трубку ещё через два. И, когда Эл говорит, что «он, наверное, просто заболел, Уилл, не переживай», Байерс, наконец, что-то понимает.       Они не виделись уже целую вечность, и Уилл никому не рассказывает, что иногда ему снится Хоукинс — запах печенья в доме Уилеров, отклеившийся уголок обоев в его старой комнате, маслянистое пятно от краски на брюках, потрёпанная карта от D&D и... Майк. Конечно, ему всегда снится Майк — счастливый, сонный, с распростёртыми руками встречающий его на пороге своего дома.       Но здесь Майка нет, и Байерс, наконец, понимает: пришло время научиться прощаться.

ххх

      У Рика из класса английской литературы голос звучит перезвонами и глаза кристально-голубые — совсем не такие, как у Майка. Он громко смеётся и помогает Уиллу дотащить учебники из библиотеки до старой машины Джонатана, которую Байерсу теперь доверили водить.       Уилл думает: «Я, чёрт возьми, уже не ребёнок», и целует его. Целует Рика и понимает: губы, почему-то солёные на вкус, ощущаются нужно и правильно, и первый глоток воздуха после — спасительный; словно ты долго находился под водой, — ещё секунда и всё, не спасли бы. Только вот мысли в затуманенной голове вспыхивают совсем не нужные, и заученные черты лица Уилл рисует почти на автомате, по па-мя-ти.       Кистью по персиковой коже от виска до выступающей косточки на ключицах, нежными мазками путаные кудри и малиновой акварелью — губы, расползающиеся в искренней улыбке; карандашом точёные линии и веснушки-звёзды — только вот на Рика это совсем не похоже.       И стальную хватку, которая всё это время сжимала горло, будто отпускает.

ххх

      Когда в городе выпадает первый снег, Байерс на мгновение начинает верить в чудо, потому что следующим утром его будит звонок в дверь и взлохмаченный Майк со спортивной сумкой на перевес и съехавшей на бок шапкой у их порога. Из Уилла будто грубо выбивают весь воздух, потому что вот он, живой и с горящими глазами, — только руку протяни — да только что-то останавливает.       — А я вот из дома сбежал, представляешь? Мама говорит: «Ведь середина учебного года, Майк, старшая школа — это очень важно» и бла-бла-бла, а я просто так соскучился, так тошно там стало, что я почти не задумавшись собрался. Наплевал на всё и приехал! Господи, как я скуч...       Но Уилл не даёт ему договорить — он тянется и мажет губами чужую щёку, по-детски клюёт носом всё ещё острые скулы и тут же отстраняется. Эта секунда тянется для Байерса маленькую бесконечность, и его отрезвляет пронзительный ветер, что стремительно пробирается под воротник тонкого джемпера. Майк лишь стоит неподвижно, хлопает глазами.       — Ты чего, — говорит, — глупенький?       — Ничего, — а смотрит Уилл, будто не ничего, а всё сразу. — Просто соскучился, Майки, заходи скорей в дом.       И память снова подкидывает образ того, другого, что в сердце почти залатал дыру, но Байерс лишь отмахивается. Знал бы кто, какой к душе был построен забор.

ххх

      Эл как-то неловко жмётся к Майку и тогда Уилл понимает, что всё совсем не так, как должно быть. Ему становится до безумного душно и гадко от осознания, что что-то не так.       Майк ему улыбается — почти искренне и по-мальчишечьи нежно, но то самое, неуловимое что-то плещется в дымчатой радужке топазовых глаз.       Отец Майка приезжает за ним, как и ожидалось, спустя сутки и Уилер-младший злится, пока Джойс беседует со старшим на кухне, психует, меряет комнату шагами уже, наверное, в десятый раз.       — Я и сам в состоянии решать, Уилл, они просто не понимают!       Конечно, они не понимают, — но Байерс отвлечен, он думает только о том, что у Майка губы на вкус уж точно не солёные, ведь Уилл прекрасно помнит завтрак и вафли с клубничным сиропом, чья капля у нижней губы Уилера словно просит быть попробованной. Уилл терпеть не может приторные сиропы, но тело тянет будто непроизвольно, и вот в мгновение он почти вплотную к Майку — смотрит на него загнанно, заранее просит прощения, а потом... прижимается распахнутыми губами к чужим. Медленно слизывает языком чёртов клубничный сироп и застывает от осознания — он, блин, и правда это сделал. Уилер интуитивно — Уилл знает это — удерживает его рукой, не даёт сдвинуться с места и замирает сам.       И время останавливается, Уилл чувствует, как внутри что-то медленно сворачивается в тугой узел отчаяния и умирает, потому что Майк стоит неподвижно. Сладкий сироп на языке начинает горчить, и только тогда Майк отпихивает Уилла от себя.       — Я... — Уилер делает шаг назад. — Уилл, я не-       — Не продолжай, — и вымучивает следом: — Прости. Прости, я не должен был.       Красивое точёное личико искажается в сожалениях, и его муза предстает перед Уиллом в самом разнесчастном виде — чёрной гуашью крест на почти завершённой картине.       Майк выбегает, задевая плечом дверь и не оглядываясь. И бежит он то ли от себя, то ли от Уилла, который догонять его теперь не станет.       Уилл знает, что прощаться он совсем не умеет.       Вот только Майк научился давно.