Счастливые - мёртвые

У Чуи — белоснежные крылья за спиной, без единого черного перышка. У Чуи — руки по локоть в крови. Но ведь пока он исполняет приказы бога, это не считается чем-то грешным, так? Чуя хочет в это верить, однако сердце каждый раз по неясной причине сжимается, когда новый человек умирает на его глазах. (Стоит ему их закрыть, в темноте начинают мелькать петли, лезвия и мертвые пустые глаза). У Дазая — бинты по всему телу, растянутая серая футболка и две черные розы на подоконнике. И глаза, такие же мёртвые, как и у тех, за кем обычно приходит Чуя. Даже когда он улыбается, живым не кажется. Но ведь для Смерти это нормально, да? Чуя стоит на самой верхушке телеграфного столба, сложив за спиной крылья. Казалось бы, он смотрит на небо. Но он не видит абсолютно ничего. Перед глазами чёрное мазутное марево, а в груди, кажется, черная дыра. Сегодня его «жертвой» будет совсем ещё мальчишка, ему нет даже 20. Накахара тяжело дышит, словно бы он загнан в угол. Впрочем, так оно и есть. Он жмурится и про себя считает минуты до того момента, как ему придется в очередной раз забрать чужую жизнь. Пока в какой-то момент не ощущает чужое присутствие рядом с собой. Дазай как обычно молчит. Чуя думает, что ему просто плевать. На самом деле, Осаму просто не знает, что сказать. » — Ты же ангел смерти. Ты не должен жалеть людей. Ты не должен чувствовать»? Вот только Дазай прекрасно помнит, что когда то Чуя тоже был человеком, даже если этого не помнит он сам. Разбитый и подавленный после предательства своей почти что семьи, в отчаянии Накахара Чуя покончил с собой почти 50 лет назад. Казалось бы, так много времени прошло с тех пор… Но для Осаму пол столетия пролетели как одно мгновение. Он смотрит, как трепещут перья за спиной Накахары от каждого дуновения ветерка. Он смотрит, и это зрелище кажется ему самым прекрасным, что он видел доселе. Дазай хочет спросить: — Мне пойти с тобой? Но продолжает молчать. Вряд ли Чуя оценит подобное. Время подходит, и Накахара, бросив на Смерть мимолётный взгляд, исчезает, чтобы затем появиться совсем в другом месте. Парень перед ним с улыбкой размешивает в бокале вина цианистый калий. Он не выглядит отчаявшимся или подавленным. Скорее… Счастливым? Парень снимает резинку с волос, и они золотом рассыпаются по плечам. По ядовитому вину проходит рябь. Чуя начинает снимать перчатки, но его останавливает чужая рука. — Прости, но он — мой, — Достоевский улыбается мягко, хотя глаза остаются холодны. А он что здесь забыл? — Думаю, тебя направили сюда по ошибке, — он сказал это вслух? — Он мой. Я за ним каждый месяц прихожу. Чуя смотрит на ангела, а затем на человека перед собой. Тот продолжает вглядываться в алое море в своем бокале. И, кажется, чего-то ждёт. Накахара, конечно, слышал о тех, кому не пришло ещё время умирать, но они продолжают пытаться отойти в мир иной, но он думал, что это выдумки. Неужели может кто-то после неудачной попытки самоубийства пытаться снова покончить с собой? Наверное, ему этого никогда не понять. Чуя послушно отходит в сторону, но продолжает наблюдать. Впрочем, как и пришедший с Федором Дазай. Часы бьют шесть часов. Блондин усмехается, и залпом выпивает бокал, чтобы через несколько секунд рухнуть на пол. Что немного не получается, так как Достоевский ловит его в нескольких сантиметрах от пола. Перчатки он не снял. Ангел проводит пальцами по бледному лицу, очерчивая рассекающий глаз шрам. Парень открывает глаза, и Федор тяжело вздыхает. — Сколько можно? — шипит злобно. Впрочем, зная Достоевского вот уже почти 30 лет, Чуя уверен — он ни капельки не злится. Блондин улыбается так радостно, что Накахаре начинает казаться, что он попросту сумасшедший. — Сколько угодно. Пока я могу видеть тебя, я могу умирать сколько угодно. Достоевский тяжело вздыхает. — Твоё время ещё не пришло, слышишь? Глупо пытаться покончить с собой только ради того, чтобы увидеть меня. — Вовсе нет. Чуя видит и слышит то, что кажется ему безумным. Но он, почему-то, понимает этого ненормального, когда тот нежно целует пальцы, обтянутые белой кожей перчаток. Поэтому тянет Дазая за руку к выходу, и тот следует за ним беспрекословно. — Так не должно быть, — шепчет Чуя, когда они оказываются со Смертью наедине. — Человек, влюбленный в Ангела Смерти? Просто смешно. Дазай кивает. Дазай проводит рукой по белым крыльям за спиной Накахары, а затем осторожно обнимает того со спины. «Смешно, да?» Дазай зарывается лицом в огненно рыжие волосы и вдыхает их запах. И ощущает лишь запах холода и света. И чего-то ещё, едва уловимого, но такого знакомого. «Не думаю, что тебе было смешно, когда ты полюбил меня. А ведь я даже ангелом не являюсь» Чуя не понимает этой из ниоткуда взявшейся нежности Дазая, но в груди почему то начинает сильно-сильно болеть, и он накрывает ладонь Осаму своей. По щеке Чуи почему-то скатывается одинокая слеза. Становясь ангелами смерти, некогда люди забывают всё. Своё прошлое, тех, кого любили. Возможно, это было и к лучшему, что Чуя не помнит ничего из своей прошлой жизни. Не помнит всей той боли, что он испытал. Не помнит скальпеля на своих запястьях, петли на шее и горьких таблеток на языке. Не помнит самого Дазая, каждый раз вытаскивающего его с того света. Не помнит болезненных поцелуев на своих запястьях и губах, даримых ему самой Смертью. Зато помнит Дазай. Каждое прикосновение, каждую попытку Накахары умереть. Чуя был счастлив, когда пришло его время, а вот сам Дазай впервые за долгое, очень долгое время хотел перестать быть тем, кем он является. Потому что Чуя умрет и станет ангелом. Потому что Чуя забудет его. Потому что Чуя больше не будет его любить. Дазай помнит всё. И он, наверное, может рассказать Чуе о его прошлом, ведь тот не раз просил его об этом. Вот только не будет ли это слишком эгоистично? В конце концов, любовь Дазая кончилась для него весьма плачевно. Смерть пытается разомкнуть объятья. Он не хочет, чтобы Чуя страдал вновь. Нужно прекратить всё сейчас. Но ангел не позволяет ему отстраниться. — Знаешь, по-моему, я влюблен в тебя, — Накахара не улыбается. Чувства неправильности происходящего не появляется, зато вот чувство дежавю… Осаму рвано выдыхает сквозь зубы. Слишком эгоистично, да? Нужно всё прекратить? Кажется, уже слишком поздно. (Дазай еле давит в себе смех) Может, немного побыть эгоистом не так уж и плохо? В конце концов, у него есть на это право. Осаму целует испещренное шрамами запястье своего ангела. А затем смотрит в его глаза. И кажется в этот миг время останавливает свой ход, и все часы Дазая обнуляются. Через мгновение они начинают свой отсчёт заново.