Я буду абьюзером, ты будешь абьюзером.

-Ненавижу тебя, блять. — шипит в ухо Кирилла Андрей, но жмётся ближе. Как маленький котёночек, прижимается со страхом, но с особой любовью. Именно особой, потому что «обычными» их отношения ну никак не назовёшь. Они были ненормальные, нездоровые, абсолютно сумасшедшие. Они только и делали, что оскорбляли и унижали друг друга, а иногда и подвергали друг друга физическому абьюзу. И вот прямо сейчас, вместо того, чтобы просто утонуть расслабленными в объятиях друг друга, они снова шипят друг на друга, как тигры, не поделившие территорию или самочку. Им самим уже больно и тошно от этого всего, но они продолжают. Зачем? Они сами не знают. Все их знакомые и друзья, которые знают об этих нездоровых отношениях очень сильно удивляются. Они видят, что этим двоим очень плохо от того, что они так относятся друг к другу, но ничего не могут поделать, поэтому каждый раз глушат свою боль наркотиками, сигаретами и алкоголем. Обычно, чтобы это сделать, они находятся максимально далеко друг от друга. На разных концах города и, если бы это было возможно, были бы на разных концах планеты. На разных концах вселенной, чтоб уже наверняка не пересечься. -Взаимно, уёбок. — таким же тоном прошипел Кирилл, нависнув над Андреем. Он знал, что Пиро терпеть не может быть пассией. Знал и пользовался этим. Андрей со всех сил пытался отпихнуть от себя Кирилла, не жалея его вообще, но не смог. Лермонтов оказался сильнее. Усмехнувшись, он начал раздвигать ноги Андрея, одной рукой бесстыдно блуждая по чужому телу, будто вычерчивая непонятные узоры. Пирокинезис еле слышно и глухо стонал поддавшись действиям Кирилла, но и признавать свою «нижнюю» позицию хотел слабо. Ему и нравилось, и не нравилось одновременно. Так смешанно и так ненормально, прям как в их отношениях. Внезапно Андрей замахивается и даёт Кириллу неплохую пощёчину, что дало ему некое преимущество, с помощью которого он, хоть и немного, ослабил хватку Лермонтова и смог того отпихнуть. Но найтивыход не растерялся практически, как только Андрюша вырвался, он снова вжал его в кровать, только на этот раз куда сильнее. Кладёт ладонь на горло, сжимая так, чтобы дышать было трудно, но возможно. Андрей сдавленно скулит, кладёт свою руку на запястье Кирилла, но не пытается убрать его ладонь. Просто держит. Кирюша только сильнее начинает сдавливать, но не слишком. -Ты отвратительный. — шипит Андрей на Кирилла, тяжело дыша, почти задыхаясь. Кирилл смотрит на него и понимает — сейчас он абсолютно беспомощен. Всё, что ему остаётся — глубоко дышать, чтобы не задохнуться, под найтивыходом. Слепо верить и надеяться, что он с ним ничего не сделает. А Лермонтов и не сделает. Он слишком любит своего Андрюшу. Он будет дальше задевать его, возможно, иногда применять физическое насилие, но ничего не сделает. Он никогда не позволит им расстаться. Любит. Ни за что без его дозволения не разденет, не изнасилует, даже не поцелует, если сам Андрюша этого не хочет. — Нахуй я с тобой встречаюсь?! — чуть прикрикивает Андрей, но сразу жалеет об этом, потому что воздуха начинает катастрофически не хватать. Кирюша, замечая это, ослабляет свою хватку, чтобы Пиро смог нормально отдышаться. -Потому что любишь. — шепчет Кирилл, смотря прямо в глаза Андрея, не по-доброму ухмыляясь. Но Пиро-то знает, что Лермонтов ему ничего не сделает. Ничего не сделает, но вновь сильнее сдавливает горло, заметив, что Андрей уже отдышался. А тот смотрит на него таким взглядом, как будто молча говорит, мол «Ты думаешь, что я люблю такого уёбка, как ты? Ошибаешься, моя прелесть», но Лермонтов умеет читать между строк. Он знает, что на самом деле Андрей любит его также сильно, как и сам Кирилл любит Андрея. Нездоровая, но красивая любовь. Обоим нравится, но обоим больно. Андрей кладёт свободную руку на затылок Кирилла, притягивая того ближе к себе. Внутри что-то ломается с завидной скоростью. Что-то, что эти двое звали «любовью». Набирая грудью больше воздуха, Пирокинезис целует Кирюшу в губы. Нещадно кусает их до крови, сплетая языки вместе. Целуется, как в последний раз, хоть и воздуха катастрофически мало. Кирюша делает всё аналогично. Кусает больно, но с опаской, боится отпугнуть. Им нравится эта боль и эта близость. Они оба, как два в одном — оба садисты, и оба мазохисты. Но оба боятся потерять друг друга, поэтому стараются быть максимально нежными, но и также максимально наглыми и грубыми в своих действиях. От этой двойственности распирало изнутри и ломало кости. Гарротой сдавливало горло, перекрывая любую попытку сделать победный вдох. Они прикрывают глаза, наслаждаются моментом, чтобы потом снова быть абьюзерами друг для друга. Андрей разрывает поцелуй первым, потому что воздух из лёгких уже улетучился. Кирилл понимает это и убирает руку. На шее красный след от его ладони. Ухмыляется, проводит пальцами по чувствительной коже, касается губами, будто прося прощения за это, но резко кусает. Из уст Пиро вырывается тихий полу-стон-полу-вскрик, на что Лермонтов чуть улыбается. Андрюша проводит рукой по его волосам, опускаясь ниже, забирается под футболку, чуть задрав её, начиная выводить какие-то свои невообразимые узоры по чужому телу. Кирилл томно вздыхает и кусает ещё сильнее, оставив ярко-багровый след на шее Пирокинезиса. Последний же, громко простонав, внезапно шлёпнул Кирилла по заднице со всей силы. Раздался характерный оглушительный звук, но вскрик найтивыхода оказался всё равно громче. Андрюша мягко поцеловал его в макушку, безмолвно прося прощения за это. А Кириллу извинения не нужны. Им обоим это нравится. Он снова кладёт руку на его шею, в этот раз сдавив горло сильнее, отчего Андрею перекрыло дыхание, но тут же разжал ладонь, убрав её от Пиро, будто ошпаренный. Жёлтоволосый посмотрел на Кирилла ошарашенный, будто взглядом спрашивая что-то, но что — сам Андрей так и не понял. Лермонтов целует Андрея в губы, но в этот раз нежно, будто серьёзно испугался, что может сейчас лишиться своей безграничной любви, имя которой Андрей (Пиздец) Пирокинезис. Последний, явно удивившись, также нежно отвечает на поцелуй, но срывается, кусая губы возлюбленного. Кирилл стонет в поцелуй от неожиданности и, незаметно для себя, ослабляет хватку, которой прижимал Андрей к кровати. Воспользовавшись этим, он резко переворачивает Кирилла, так что теперь сверху нависает Пирокинезис, вжимая его в кровать. -Ненавижу. — шипит Кирилл, смотря в такие до боли любимые и родные глаза. Ищет в них огонь, который когда-то полюбил и возненавидел одновременно. Ищет в них огонь, чтобы согреться. А Андрей только рад бы был согреть Кирюшу, вот только…«чтобы не нарушить целостность этих иллюзий — я буду абьюзером, и ты будешь абьюзером». Он ровно выдыхает, закрыв глаза. Почему-то не хочет, чтобы Кирилл в них смотрел. Не видя, наугад проводит ладонью по щеке и попадает ровно. Вечно холодные руки Андрея неприятно обжигают лицо Кирюши своеобразным морозом. Услышав в ответ тихое, еле уловимое на слух «Не пизди. Любишь.», Кирилл выпадает в осадок. Хочется заскулить от того, насколько же, блять, прав Андрей, но сдерживает порыв эмоций, стараясь не делать даже лишних движений — боится. Им хочется нормальных, здоровых отношений, но, блять, и не хочется одновременно. Им нравится, но им жутко больно от всего этого. Хочется просто любить друг друга, быть вместе, чтобы говорить всякие тупые милости, давать милые клички друг другу, но пока всё, на что они способны — говорить, как друг друга ненавидят и называть уёбками. Воспользовавшись «слепотой» Андрея, Кирилл снова оказывается сверху, на этот раз действуя наглее. Впивается в губы, целует, буквально трахает Андрея языком. Тот, как оказалось, совершенно не против. Он отвечает на поцелуй, еле слышно постанывает, кусает губы Кирилла до крови, делая этот поцелуй с металлическим привкусом. Лермонтов прижимается сильнее, руками начинает раздевать Пирокинезиса. Последний кладёт одну руку на плечо Кирилла, а второй поглаживает область паха возлюбленного, ловя губами каждый глухой стон. Проводит эстетичной рукой, чуть надавливая, сжимая, чтобы его любимый простонал как можно громче. А Кирюша пытается сдержать стоны, чтобы не поддаваться этому желанию Андрея, и это у него выходит очень даже хорошо. Пиро знает, что Лермонтов специально ведёт себя тихо, поэтому продолжает свою недо-игру. Давит сильнее, подло ухмыляется в поцелуй, жмётся ближе, но Кирилл не ломается и никак не стонет. Зато вся одежда, которая была на Андрюше, уже валялась на полу ненужными сейчас тряпками. А сам Андрей помогал Кириллу раздеться. Ну, как помогал — срывал с него одежду, быстро, с особой маской ненависти и безразличия. Впился короткими ногтями в плечи, прижался ближе, поцеловал в шею, оставив яркий засос. Кирилл раздвинул коленкой ноги Андрея, начиная медленно входить, но сразу же делает первый толчок, не щадя возлюбленного. Тот вскрикивает, впиваясь в плечи сильнее, оставляя красные следы в виде полумесяцев от ногтей. Кирилл кладёт ладонь на горло Андрея, снова чуть сжимая и надавливая. Начинает набирать темп, а у Андрюши звёзды в глазах пляшут. Хочется сейчас хотя бы не развалиться или не расплавиться в состоянии эйфории. Кирилл ускоряется, чуть сильнее сжав горло, отчего Андрей сдавленно и глухо стонет, почти вскрикивая, но на это не хватает воздуха. Он буквально сейчас тряпичная кукла для Кирилла, с которой можно сотворить всё, что угодно. Но Кирилл не будет делать то, что не понравится Андрюше, поэтому он продолжает двигаться в таком же темпе, не убирая ладони с горла. Андрей стонет громко, мелодично, учитывая его низкий бархатный голос, это было двойным наслаждение для слуха Кирилла. Он готов был кончить только от этих прекрасных сдавленных стонов. Целовал в губы, ослабляя руку, которой сжимал горло, чтобы Андрею хватило воздуха. Ловил поцелуем каждый пошлый стон, вырывающийся из уст Пиро. Прижимался как можно ближе, втрахивал его в кровать, разрывал поцелуй и вновь, дав отдышаться, сжимал горло. И, господи, насколько же это всё нравилось обоим. Насколько же они не хотели разрушать свои абьюзивные отношения, лишь бы такое было всегда. Они бы утопились друг в друге, в этих чёртовых нездоровых отношениях, потому что им, блять, нравилось всё это. Нравилось до боли в сердце, до спёртого дыхания, до затемнения рассудка. Они жили и дышали друг другом, хоть и всё, что делали, это ментально издевались. Они были намертво скреплены вместе кандалами, что назывались любовью и часто носили маску чего-то прекрасного, радужного, восхитительного. Вот только у них всё наоборот. Оба кончают одновременно, с громким стоном в унисон. Кирилл убирает свою руку от шеи Андрея и падает рядом на кровати. Пиро аккуратно и нежно берёт его за руку, сплетая пальцы вместе. Улыбается, на щеках выступает еле заметный румянец. На лице Кирилла тоже расцветает улыбка, он также переплетает свои пальцы с пальцами Андрея. Они знают, что сейчас не видят лица друг друга, потому что взгляд направлен в потолок, но оба знают, что сейчас счастливы. Знают, но делают вид, что продолжают ненавидеть. Им не нужны никто и ничто, они просто хотят быть вместе. Просто рядом. Вот так вот пролежать всю жизнь, держась за руки, улыбаясь. Главное, что они друг с другом. «Люблю» — тихим шёпотом говорил Кирилл, но резко добавляет, будто кидая оправдание — «но и ненавижу мразь» — хоть он и пытался вложить всю свою ненависть и яд в эти слова, но ничего не вышло. Он просто не может испытывать настоящую, не поддельную, ненависть к Андрею. Не может и злится на себя же. «Люблю тебя» — тихо, нежно и с облегчением шепчет Андрей, прижимаясь к Кириллу и закрывает глаза. Лермонтов перевёл взгляд на него — Пиро, словно маленький котёночек, лежит, прижавшись к Кириллу, и улыбается. И он знает, что этот котёночек только его, никому не отдаст. Ни за что на свете и никогда. Ещё долго любуется, пока усталость не берет верх и он вырубается. Рядом с Андреем, держась за руки и нежно улыбаясь.