Гольфики из тартана и Смерть

Одним дождливым вечером душного июля одна тысяча девятьсот двадцать третьего года от того момента как где-то в Вифлеемской родильной пещере сыну плотника принесли подарки три обкурившихся опиума арамейских торчка, наступило дежурство архангела божьего Гавриила на объекте А-365. Объект находился в Сохо прямёхонько напротив обители разврата и справа от питейного заведения, а индекс такой носил, потому что Ангельский (цифры стояли от балды). На объекте пахло мокрой брусчаткой и нерешительностью. Собственно и то, и другое, имело причины, но Гавриилу было не до них. Он сунулся в комнатку на пропускном пункте, согнал Уриила с насиженного места и приготовился было потерять восемь часов из бесконечности. Перед глазами замаячило крохотное созданьице божие с крылышками и Гавриил подавил вопль: не пристало так орать. — Привет, кланяться не буду. Вельз грохнула перед ним термос с кофе (Гавриил учуял аромат бренди) и плюхнулась на стул попой в потертых брюках мужского кроя, заляпанных лондонской грязью. — Здравствуй и умри, — пробормотал Гавриил, открывая термос и прикрывая глаза от божественного запаха. Бог придумала кофе как-то однажды в хорошем настроении примерно тыщи три лет тому назад. Гавриилу пришлось попотеть (выискивая на кого бы популяризацию скинуть) для распространения сего дара Господня. — Какие новости? — Вельз была деловита и закинула ноги прямо на стол, игнорируя гневный взгляд. — Уриил отчитался. Играют в шахматы. — Я разочарована, — скривилась Вельз и отобрала термос, сделав хороший глоток. — На раздевание, после трех бутылок Carruades de Mouton, — в свою очередь скривился Гавриил — кофе оказался переслащенным. Плюс он никогда не одобрял жажду насыщения своего весселя (это такой ангельский сосуд, дурацкое слово, один демон придумал) спиртными напитками и продуктами брожения ягод и хмеля. — Мой ученик, — с непонятной интонацией сказала Вельз. Гавриил с растерянным удивлением опознал в интонации нежность и перевел взгляд на окна, дабы не смущать и не смущаться. В Сохо все так же шел ливень… …и был таким оглушительно громким! Кроули прикрыл ставни, но не сильно, чтобы шел холодный воздух благодатью на разгоряченные лица, и от того шум капель раздавался прямо в кабинете, заглушая минорные ноты патефона. — Ладья на E2-E4. Шах и мат. Азирафэль застонал и прикрыл горящее лицо ладонями. Из одежды на нем оставались гольфы да нижнее белье, целомудренное, как у мальчика из церковного хора. Внутри Кроули даже не хохотал, а орал, как орут от свободы люди на крыше, ощущая ветер в лицо. Гольфы (в бежевую тонкую клеточку) доходили до круглой коленки, теплого, хлебного цвета, обтягивали узорно вырисованные икры, зажимали тугой резинкой кожу. Белые трусишки и рубаха будоражили воображение так, как не будоражит самый откровенный наряд. Кроули думал о розовой полоске на мягком животе, надавленной поясом трусишек, думал о округлых плечах, скрытых рубахой, о тонкой прохладной коже в изгибе шеи и на ключицах. Дьявол проклятый, ни один, вы слышите, ни один демон не умеет искушать так, как Азирафэль искушает гольфиками и трусишками до середины упругого, плотного бедра, кои Кроули бы осыпал поцелуями и укусами, было бы дозволено. Азирафэль был совершенством, мать его. Мать его, Бог, создала его на погибель. Кроули вот, звезды в правильном порядке во Вселенной расставлять создала, а этого… на погибель. Азирафэль расстёгивал рубаху у горла непослушными пальцами. Уши, чудесные розовые уши (Кроули бы с таким удовольствием впился в округлое, как у мышонка, ухо зубами!..)так вот эти уши пламенели. Кроули с удовольствием оглядел свою одежду: фрак (они вернулись с Ковент Гардена) все ещё был на нем, и все, что Кроули снял, сиротливо лежало по правую руку: черный, шёлковый цилиндр. Исподняя, белоснежная рубаха накрыла его. Кроули поднял взгляд и растворился в пьяных серых глазах. Вы, уважаемые господа, видали когда-нибудь демонскую смерть? Не ту, что, как водится, на конце иглы, а игла в яйце, а яйцо в утке, а утка в Сент-Джеймском сквере в пруду плавает. А живую, настоящую демонскую смерть, с серыми, пьяными глазами, высоким чистым лбом, в трусах да гольфах в шотландскую клетку, и над поясом трусишек выпирает мягкий живот, и грудь широкая, в светлой поросли, соски розовые, как губы, а губы пухлые, нижняя искусана, и брови вразлет. Видали такую? Знаете, как действует? Вот демон Кроули, а вот его шах и мат, а вот его эрекция, поприветствуем. Верните ему цилиндр, он прикроется. — Ты мухлюешь, — пробормотала демонская смерть, и попыталась натянуть трусишки до колен. Кроули непослушными губами вдохнул отравленный воздух, сполз с кресла на пол к ногам Азирафэля и замер, как кобра перед броском, смотря изучающе и чуть покачиваясь. — Ты тоже, — прохрипел он, и ослабил вязку галстука. Азирафэль безбожно мухлевал, считай, ходил крапленою картой, пусть они и играли в шахматы. Улыбка, смущенная и чуть невинная, не сходила с его лица, Кроули напитаться не мог этой улыбкой. Склонившись ниже, он крепко уцепился за ручку кресла Азирафэля и набрав воздуха в грудь, позволил себе наконец прикоснуться к коже погибели своей губами. Он взъерошил волоски под коленом, влажно поцеловал ямочку и кинул вороватый взгляд вверх, словно сам у себя крал. Азирафэль прижимал ладошки ко рту, но глаза у него были жадные и жаждущие. Кроули осыпал эту круглую коленку жаркими прикосновениями губ и легких укусов. Его не отталкивали и не награждали пощёчиной. Ему подставляли вторую, и он стащил резинку гольфа ниже, лаская губами розовый след. Потом ему пришло в голову, что на животе есть похожий розовый след и ему немедленно захотелось потрогать его губами. Его пускали, раздвигая бедра для него, и он шел, оставляя влажные прикосновения, вверх, кусал податливую плоть, клеймил своим ртом. Трусишки были на мелких пуговицах, Азирафэль сам расстегнул их для него, пуская в святая святых и позволяя ублажить, как захочется, ртом, руками, всем телом, погибель свою, своё Падение. Кроули накрыл ртом возбуждение ангела, сжал губы и стиснул себя ладонью, и упал вновь, так сокрушительно было общее удовольствие. В двадцати метрах отсюда Гавриил крепко сжал себя рукой и вскочил со стула: — Возмутительно, — заорал он больше для проформы и почувствовал увесистый шлепок по заду. Пришлось скосить глаза, но он и так знал: рука у Вельзевул была тяжёлая. — Это не возмутительно, дурашка, — лениво сказала она. — Это не искушение. Это любовь. Гавриил ошалел и хотел было возопить, но пригляделся к её лицу и придвинулся со стулом ближе: — Расскажи мне, — попросил он.

***