Новый друг

      Урок русского языка. На задней парте сидит огненно-рыжий мальчишка с длиннющими волосами, которые и помогают ему прикрыть листок с рисунком. От усердия малыш даже высунул язык… Он слишком сильно надавил на карандаш, и грифель надломился. — Нет! — вскрикнул мальчик, не громко, но достаточно, чтобы учительница обратила на него внимание. Она уставила на рыжего свои жабьи глазки и с шумом встала из-за стола. — Разумовский! — малыш онемел от страха. Он даже не подумал убрать злосчастный листок, а русистка уже приближалась к нему, отстукивая каблуками по полу. — И что это такое?! — Не надо, Марья Иванна! — Разумовский пытается помешать женщине забрать рисунок, но безуспешно. — Я все сделал! Я написал! — Вы посмотрите на него! Поганец! Такой малявка, а уже голых баб рисует! — Марья Иванна грозно размахивает листком под одобрительные взгляды остальных ребятишек. — Это «Венера» Боттичелли… — Боттичелли! Ты где это таких слов понабрался, умник? Хреначели! Два тебе, Разумовский!       Мальчик зажал уши руками, чтобы не слышать пронзительный смех и шуточки других детей. В его небесно-голубых глазах стояли океаны слёз. Не опуская рук, он камнем упал на стул.

***

      Почему? Что я сделал не так? Я же написал это… Это… Это дурацкое сочинение! Глупая Марья Иванна… Отвратительная! Мне даже мысленно тяжело ругаться, хотя почти все мальчишки даже матерятся! Даже Олег иногда ругается, но он знает, что мне не приятно.       Слёзы так и катятся из глаз, до сих пор, хотя прошло уже, наверное, минут пятнадцать с того урока. Хорошо, что он был последним и это был уже самый конец… «Хреначели!»… Да как она могла? Это же Сандро Боттичелли! Это же «Рождение Венеры»! Хотя как она могла понять? Художник из меня никакой. Ничего не получается, сколько ни старайся. У меня… Да у меня… Просто руки из жопы. Так-то. И я начинаю плакать еще сильнее, мне противно от самого себя, от учительницы, от ругани, от всего… — Разумо-овский… — только не это. Не хочу их видеть. — Разумо-овский! — мне противно слышать этот голос, я пытаюсь убежать, но налетаю на подножку. — Ой, что это тут у нас такое? Ты не уебался, когда с небес упал, приблажный? — Не надо, Миш! — «Ни нада, Миш!». Ишь, борзый выискался! Училке б так заявил, истеричка! — Не надо… — я закрываю лицо руками. Я не умею драться. Я трус и плакса, они правы… — Ребята, зацените — вот ебанько! Ещё больше разрыдался! Ууууу, а ты поплачь, поплачь, авось твой герой-Олег услышит!       Со всех сторон улюлюканье, крики «Поплачь!». Много их собралось в этот раз: пять, или даже шесть… А Олега они правда боятся. Только где он, где… — Аааа! — боль разрывает все мои мысли. Хватаюсь за нос, но от этого еще хуже. Открываю глаза, чтобы посмотреть на руки, но мальчишка сверху хватает меня за подбородок и мерзко так заглядывает мне в глаза… — Уууууу, малышу внешность попортили! А где твой Олег? Где Волков?! Тряпка ты, подстилка! Мудила! — я начинаю понимать: они срывают свою злость на него, а я просто попался под руку. Хотя нет. Не просто. Олег Волков — мой единственный друг. — Ну и глаза у тебя! Прям пидорские! Второй удар, со стороны — и сразу по животу. От неожиданности я не смог издать не звука, только скрутился калачиком и зарыдал еще сильнее. Они правы, правы… Я тряпка. — Ой, ой посмотрите на него! Никто тебе не поможет, уродец!       Удары сыпятся со всех сторон, а я отчаянно пытаюсь закрыть голову и не кричать. Я чувствую, что рукава свитера вымокли от слез. Или о крови из носа… Тряпка. — А где ж твой герой?! Где! Где спаситель?! Не его! Никому ты нахуй не сдался! — Я здесь.       Я только застонал, не открывая глаз, не отрывая рук от лица. Олег… Со злорадством и чёрной радостью слышу, как надорвался Мишкин голос. — Привет, Олег… А мы это вот… — он берёт меня за плечи и пытается поднять, но Волков делает шаг вперёд и я снова лечу на пол. — «Вот это вот» — это и всё объяснение? Маловато, знаешь… Ну да ладно. Я сам тебе что-нибудь объясню.       Олег сгребает меня в охапку и ставит на пол рядом с собой. Я чудом стараюсь на ногах, но мне хочется хоть раз не опозорить товарища. Волков не спеша закатывает рукава толстовки. Я заметил, что из всей компании остался один Миша, неотрывно следящий ща руками Олега. — Я тебе объясню, очень быстро, что слабых обижать не стоит. Люди творческие, они, знаешь, ранимые.       Олег скидывает на пол рюкзак. — Очень легко объясню, — и с этим словами бьёт Мишке прямо в нос. — Ааааааа! — Вот видишь! Лёгкий урок, для тебя, идиота — свои слова Олег сопровождает размашистым пинком. Мишка корчится и рыдает на полу. Я смотрю на него. Для меня это какой-то шок — Мишка плачет? — Пойдем, Серёж? — оказывается, Олег уже собрал весь хлам, вывалившийся из моего рюкзака. — Ага… — я не говорю спасибо, только смотрю ему в глаза. Ничего у него не каменное лицо, надо только присмотреться. Мы отходим на пару шагов и тут какая-то невидимая сила заставляет меня обернуться. — Мудак! — Миша ошалело смотрит на меня, да я и сам от себя такого не ожидал. Перевожу взгляд на Олега: тот вопросительно поднял бровь. — Чудной ты, Разумовский. Устал, наверное. Пошли в комнату.       Он берёт меня за плечо и уводит. А мне ничуть не стыдно.