Часть 1
16 июля 2019 г., 17:55
Просто загуби меня, давай. Выпей мою кровь со льдом до дна. Станцуй — да так, чтоб я упал в кровать. Скури меня, как самый сочный блант.
— Если бы умел рисовать, нарисовал бы тебя сейчас, — лениво тянет Драко, вертя в пальцах кулон в виде серебряного скорпиона. Вместо ответа Джинни сонно улыбается и вытягивается вдоль него, точно кошка; каскад рыжих волос на выцветшей наволочке маггловского мотеля и бледные руки, скрещенные под щекой. Она сейчас и правда восхитительно хороша: юная, жгучая и наполняет солнцем крохотную комнатушку, ставшую им приютом на очередную ночь. По обнажённому телу скользят блики уличных фонарей, пробивающиеся сквозь полумрак, и Драко пытается словить их все лёгкими касаниями пальцев, вырисовывая узоры на потной прохладе кожи. — Есть хочешь? Приземлённость Джинни как всегда разбивает невесомость его возвышенных иллюзий, и сейчас Драко даже рад этому. Откинувшись на спину, он наблюдает за быстрыми действиями: Джинни роется в маленьком холодильнике, выуживает оттуда нехитрую маггловскую еду и привычно тащит в кровать, где скрещивает ноги рядом с ним и делит снеки пополам. Жмурится от удовольствия, закидывая в себя эту дрянь, и выглядит такой родной, что Драко хочется совершенно глупо улыбаться, наматывать рыжие волосы на пальцы, переплетать ноги, прижимать её к себе и просто пялиться в потолок. Он всё это делал столько раз, что впору привыкнуть. Но с ней рядом всё кажется в новинку. Закончив с едой, Джинни тянется через Драко и хватает сигарету, сладко затягивается, передаёт Малфою. Драко растягивает этот миг и выпускает дым, в клубах которого видит всё, что их связывало. Потому что через несколько часов он будет вынужден всё разрушить.***
Ты больше, чем проблема, чётче, чем «наверное».
У Джинни Уизли не все дома, хотя дом вечно полон людей. Даже название у дома соответствующее — «Нора», как обиталище гномов, нищенское и уродливое. И сама Джинни — просто ещё одно рыжее пятно среди скопища рыжих Уизли с их дурацкими веснушками и старой одеждой. Драко Малфой привык к такому мнению уже очень давно. Недаром его отец утверждает при каждом удобном случае: «Эти Уизли — позор магического мира. Мерзкие предатели крови, влачащие жалкое существование, порочащее звание чистокровной семьи». У Люциуса Малфоя есть все права на такие утверждения: его семья отвечает устоявшимся канонам чистокровности и благополучия, уважаема и влиятельна и корнями уходит к волшебнику-французу, последовавшему за Вильгельмом Завоевателем через пролив. Семейка же Уизли знаменита разве что своей редкостной плодовитостью. «Если видишь кучу рыжих в обносках — это Уизли, семья, в которой детей больше, чем родители могут прокормить», — издевательски комментирует Драко при каждом удобном случае, повторяя за отцом. Со старостой Гриффиндора он не церемонится в выражениях, не боясь получить штраф или даже дисциплинарное взыскание: Персиваль только и может, что вечно натирать свой значок да кичиться званием. К близнецам, однако, не лезет — те старше, учатся на два курса выше и могут так подшутить, что потом в буквальном смысле не отмоешься. Зато на его курсе учится Рональд Уизли, на редкость удобная мишень для насмешек: он смешно злится и с красными от гнева ушами пытается в отместку задеть Драко, но это его только забавляет. И пусть у Рона длинные руки с крепкими кулаками, пользоваться ими тот совершенно не умеет. Только и может, что тенью таскаться за Гарри Поттером, самым знаменитым ребёнком волшебного мира. Драко даже не удивлён тому, что последний отпрыск рыжей семейки тоже зачарованно смотрит святому Поттеру в рот. Он видит их во «Флориш и Блоттс», где малявка Уизли истекает слюной над новенькими книгами. Златопуст Локонс торжественно вручает их Поттеру, а тот в порыве благотворительности дарит весь набор Джинни Уизли. Тогда-то Драко и слышит впервые её имя, напоминающее перезвон золотистых колокольчиков над входом в книжную лавку, мелодичный и даже приятный. Сама Джинни своему имени не соответствует: мелкая, тощая, веснушчатая, в обносках; единственное, что привлекает в ней внимание — рыжее зарево волос, которое Драко мог бы даже назвать красивым, если бы ему нравился рыжий цвет. Но он терпеть не может рыжих, обноски и людей, восхищающихся Гарри Поттером до дрожи в коленках. Поэтому всего-то парой фраз Драко ставит на место и Поттера, и младших Уизли. Презрительные замечания об их семейке — и Рона оттаскивают друзья, а Джинни, красная от смущения, прячется за стопкой книг, торчащих из старого котла. Предсказуемо. Удивляет его только одно: малявка Уизли умеет давать отпор. За ядовитую насмешку в адрес Поттера она бросается на защиту его чести, а от намёка на то, что Поттер ей нравится, смущённо краснеет и отмалчивается. Да уж, у Джинни Уизли точно не все дома. Это Драко понял ещё в ту их незначительную стычку; в этом же убеждается чуть позже. Его второй курс, «Хогвартс-Экспресс», мчащий по английским пустошам, и эта девчонка-первокурсница, бредущая по узкому коридору вагона. Она взволнованно заглядывает в каждое купе и разочарованно продолжает путь — явно кого-то ищет. — Что, надеешься найти чей-нибудь потерянный галлеон? — язвит Драко и пренебрежительно прибавляет: — Вряд ли найдёшь, но если повезёт, потрать на нормальную одежду. Пропустив мимо ушей злую насмешку, Джинни смотрит на него снизу вверх и, кажется, в своей поношенной мантии чувствует себя куда лучше него, с иголочки одетого и бренчащего монетами в кармане. — Жаль, что за всё состояние Малфоев не купишь мозгов для их любимого сыночка, — неожиданно дерзко отвечает она. Вызов брошен, перчатка в лицо — но Драко это только забавляет: свидетелей их пикировки нет, а, значит, его репутации ничто не угрожает. Стоит признать, девчонка с характером, не то что её тупоголовый братец, верный подпевала Гарри Поттера. А где они оба, кстати? — Ну что там, Джинни? — прерывает их голос всезнайки Грейнджер, а потом и она сама появляется в коридоре, и гнездо на её голове по ощущению занимает половину обозримого пространства. — Их нигде нет, — отзывается Джинни, когда подруга подходит к ней, старательно обогнув Малфоя, чтобы ненароком не задеть. — Потеряли своих дружков? — издевается Драко, сообразив, в чём дело. — Или они прячутся по всему поезду, лишь бы от вас подальше? А-а-а, может, Поттеру просто надоели твои приставания, малявка Уизли? — Что-то ты больно разговорчив без Крэбба и Гойла, — вмешивается Грейнджер в нелепой попытке защитить новую подружку. Но, как оказывается, Джинни Уизли в защите не нуждается. — Завидно, что тобой никто не восхищается, да? Лукавый прищур карих глаз удивляет Драко: эта девчонка подшучивает над ним! Ехидно, абсолютно уверенная в своей правоте. Как будто ему нужно то слепое обожание, с каким эта тощая рыжая девчонка таскается за очкастым героем магической Британии! — Пойдём, Джинни. Пока Драко ищет, что ответить, Грейнджер по-хозяйски хватает малявку Уизли за руку и ведёт за собой в противоположный конец вагона. Это, однако, не мешает Джинни обернуться и кинуть на него последний дразнящий взгляд, а затем — Малфой даже моргает в недоумении — совершенно по-детски показать язык. Если бы Драко был чуть старше и более сведущ в маггловской медицинской терминологии, назвал бы странности в поведении Уизлетты «биполяркой». Но в силу возраста и познаний ему только и оставалось, что верить: Уизли просто сама по себе странная, как и её семейка. В школе Драко и видит-то её от силы пару раз за год: тихая первокурсница в мантии не по размеру, её отчего-то доводит до слёз даже вскользь оброненная Малфоем насмешка в дурацкий день всех влюблённых. Но до того, примерно в середине сентября, Джинни неожиданно ловит его в коридоре и спрашивает: — Ты ничего не потерял в книжном магазине? Драко смотрит на неё — маленькую, странную — со смесью отвращения и насмешки; цедит в ответ: — Разве что своё время. Тогда девчонка лезет в школьную сумку и, порывшись в ней, выуживает старую потёртую тетрадку. — Похоже на твой дневник. — Похоже на твой дневник, — ехидничает Драко. — Я бы к такой дряни даже пальцем не притронулся. Зато прекрасно подойдёт для страданий о безответной любви к великому Поттеру. Беги, напиши пару строчек и поплачь над ними. У Джинни дрожат губы и руки, но ей хватает сил запихнуть тетрадку обратно в сумку и запальчиво выкрикнуть: — Тогда тебе тоже надо такую подарить, чтобы ты ещё и там истекал завистью к Гарри. — Даже такая дрянная вещица будет стоить дороже, чем твоя уценённая мантия, — фыркает Драко. — Как-нибудь обойдусь без таких жертв. Джинни сбегает, оставив выпад без ответа, и продолжает вести себя странно. Однако, как выясняется позже, всё дело было в дневнике, который его отец подкинул малявке Уизли. Попав под его тёмное влияние, девчонка творила всякие ужасы в школе, но знают об этом всего несколько человек. Люциус Малфой доходчиво объясняет сыну, что будет, если об этом прознают в Хогвартсе, и Драко вынужден отложить блестящий удар по семейке Уизли в общем и по Джинни в частности. Для него Уизлетта остаётся тощей рыжей нищенкой, что водится с неудачниками вроде Долгопупса и фотографа-Криви и изредка отсвечивает в числе приятелей знаменитого Поттера. Сам-то Поттер ей ни в жизни не светит, не её полёта птица, и потому Малфоя забавляет при редких встречах подкалывать её на этот счёт да наблюдать за безуспешными попытками привлечь внимание местной звезды. Жалкая девчонка и на Святочный бал идёт с кем попало, лишь бы хоть немного побыть возле объекта воздыханий. Признаться, на фоне Долгопупса она выглядит даже мило: волосы распущены и скреплены заколками, парадная мантия в приличном состоянии, и танцует вроде бы неплохо. Драко случайно сталкивается с ней на террасе, куда сбежал от прилипчивой Паркинсон: Джинни сидит на каменной ограде и смотрит в темноту сада, где прячутся влюблённые парочки. — Что, высматриваешь Поттера? Ему не хватило смелости даже партнёршу за талию взять, неужели получилось увести её на прогулку? — Нет, — безразлично отвечает Джинни. — Там Диггори с Чанг гуляют, и, думаю, Гарри не хотелось бы об этом узнать. Когда она поворачивается к Драко, глаза у неё сверкают нехорошим, опасным блеском. Таким, что Малфой немного побаивается: вдруг какая-то часть Того-кого-нельзя-называть до сих пор сидит в этой рыжей голове? — Так беги и расскажи об этом Поттеру — может, тебе перепадёт крупица его внимания. Но вместо привычной обиды Уизлетта заливисто смеётся. — Думаешь, мне оно нужно? В этот самый момент её отвлекает однокурсник Драко, парень с Когтеврана; он появляется из ослепительно яркого зала с двумя стаканчиками пунша и кивком головы зовёт к себе. Пока Драко пытается сообразить, куда делся Долгопупс, Джинни легко соскакивает с ограды и вальсирующей походкой направляется в зал к новому кавалеру, который весь остаток вечера не сводит с неё глаз, точно с восьмого чуда света. Драко это, конечно, совсем не волнует, но, кажется, теперь он потерял веский повод задирать Уизли. Так где же случается тот самый переломный момент, когда из застенчивой девчонки, мучительно переживающей свою увлечённость знаменитым мальчиком, Джинни Уизли превращается в одну из самых заметных девушек Хогвартса? Возможно, именно тогда. Однако Драко Малфой слишком занят собой и противостоянием с ненавистным Поттером, чтобы уловить эти перемены. Стоя у тележки со сладостями в поисках любимых конфет, он замечает Джиневру, высунувшуюся из купе. Короткий миг, как вспышка — смеющаяся девушка отбрасывает упавшую на глаза гриву рыжих волос и ловит замерший на ней взгляд Драко; оборвавшийся смех ещё таится в глазах, когда она закрывает дверь и подходит ближе, сжимая в кулаке жалкую горстку мелочи. — Засахаренные крылья бабочек? — удивлённо спрашивает Джинни, увидев банку в руках юноши. — Надо же, какая ты лакомка, Малфой. — В отличие от некоторых, я могу себе это позволить, — ухмыляется он в ответ. — Ты, наверное, весь год копила, чтобы позволить себе угостить друзей дешёвыми леденцами. Облокотившаяся на деревянную панель Джинни нахально разглядывает собеседника, никак не реагируя на шутку. И, пожалуй, впервые Драко совершенно глупо хочется поправить воротник или проверить, застёгнута ли ширинка. Было бы перед кем прихорашиваться, чёрт возьми! Сама Джинни одета куда проще него: лёгкая сорочка и джинсовая юбка, открывающая длинные загорелые ноги с белёсыми шрамами на коленках. Маггловская одежда, пусть и старая, отлично сидит на ней, подчёркивая изгибы рано оформившейся фигуры. Уизли выглядит такой живой и по-настоящему летней, что от неё слепит глаза. — Ты, похоже, каждый год пытаешься придумать новую шутку, а в итоге используешь старые и надоевшие. Такой богатый и такой жалкий мальчик. Джинни сочувственно качает головой и отворачивается, чтобы забрать заказ. Денег из её кулака хватает только на мешочек самых дешёвых сладостей, зато в купе, куда она возвращается, её явно заждались: раздаются громкий смех и радостные возгласы. Драко задумчиво вертит в руках банку сахарных крыльев и ловит себя на мысли, что с удовольствием обменял бы её на то, чтобы побыть в том купе хотя бы пять минут. Возвращаться к себе ему совсем не хочется. Снова видеть постную физиономию Паркинсон, следить за перепалками Нотта и Гринграсс или слушать жалобы Забини на нового отчима… Повернувшись к окну, он открывает банку и жуёт сладкое, не чувствуя вкуса, бездумно следя за проплывающими мимо пейзажами. Всегда ли она была такой? Конечно, нет. Ведь Драко отлично помнит её тихой обожательницей знаменитого мальчика. Помнит её девчонкой, плакавшей от его насмешек в день всех влюблённых. Помнит болельщицей с глупыми плакатами в поддержку гриффиндорской команды на матчах по квиддичу. А ещё помнит защитницей Полоумной Лавгуд и идиота Долгопупса. Помнит, как она, выиграв спор, раздобыла у одного из первокурсников-слизеринцев банку значков «Поттер-смердяк», чтобы попытаться переделать их в пользу своего кумира. И помнит, как она потеряла интерес к тому, кто занимал её мысли с самого грёбанного детства. Конечно, да. Драко убеждается в этом ещё сильнее, когда однажды они сталкиваются в коридоре, и Джинни, ни на секунду не стушевавшись перед значком главы Инспекционной дружины, дерзит в ответ на пустячную придирку. — Ну надо же, у малявки Уизли прорезался голос, — удивлённо замечает Драко. У него за спиной посмеиваются Крэбб с Гойлом, а за спиной Уизлетты только Полоумная Лавгуд с палочкой наготове, но она скорее этой палочкой выколет себе глаз, чем сумеет хотя бы разоружить слизеринцев. И даже это не останавливает рыжую девчонку от поиска неприятностей. Джинни Уизли смотрит на него со смесью презрения и высокомерия — и откуда всё это у нищенки из рода предателей крови? Кажется, каждая её плебейская веснушка источает насмешку и собственное превосходство. Избегая смотреть на её лицо, Драко скользит взглядом чуть ниже и останавливается на кулоне, который уместился у Джиневры Уизли под шеей. — А это что такое? Тотемное животное? — Вроде того, — произносит Джинни спокойно, пока холодные пальцы нахально лезут в вырез рубашки, вызывая дрожь отвращения. — Скорпион, Уизли? — тянет Драко презрительно, разглядывая кулон. — По-моему, ты больше похожа на дракона: жутко уродливое огнедышащее создание, — прибавляет, натягивая цепочку так, что она впивается в задранный кверху подбородок девушки. — По-моему, уродливым драконом здесь можно считать только тебя, — вскидывается Джинни, ловко обыгрывая его имя в контексте беседы. Хоть он и смотрит ей в глаза, давно потеряв интерес к странному кулону, но всё равно замечает быстрое движение её руки к волшебной палочке в кармане отвратительных маггловских джинсов. — Не советую пользоваться палочкой, иначе окончательно разоришь Гриффиндор вслед за своими дружками. Рука замирает, но взгляд Джинни — пристальный, мятежный — для него опаснее любого заклинания. — Тоже мне напугал. Ты же всего лишь верная собачка Амбридж, а ей недолго осталось торчать в Хогвартсе. — Минус пять очков Гриффиндору за пререкания со старостой, — и прибавляет, указывая на новый отличительный знак от Амбридж: — И ещё пять за неуважение к главе Инспекционной дружины. — Засунь себе этот значок туда, чем сидишь на метле — может, это поможет тебе лучше летать, — советует Джинни. Гогот Крэбба и Гойла звучит даже унизительнее, чем этот пассаж — они подпихивают друг друга в бок, переговариваясь: — Ну ты понял, да? — Прямо в… Джинни даже в таком положении умудряется посмеиваться над ним. И вместо неё вдруг вспоминается малявка, показавшая ему язык в поезде. Эта же малявка, заметно подросшая, сейчас стоит с ним вровень и сверлит взглядом, насмехаясь: «Да, я прилюдно оскорбила тебя, и что ты мне сделаешь?» Но от него не укрылась дрожь отвращения, вызванная прикосновением его пальцев к её коже, когда он поймал кулон. Вот чего она боится — похоти, мелькнувшей в его взгляде. Драко медленно отпускает цепочку, и кулон падает в ложбинку высокой груди, уютно там устраивается и испепеляет Малфоя блеском крошечных золотистых огоньков. Такие же огоньки пляшут в глазах у Уизли, которая по-прежнему нахально не сводит взгляд с его лица, хотя он уже давно потерял интерес к её веснушчатой физиономии. Участка кожи в расстёгнутом вороте рубашки достаточно, чтобы от увиденного его прошибло огненной искрой: даже на груди у Джинни Уизли рассыпаны тёмные плебейские веснушки. — Этот совет лучше прибереги для Уизела, — отвечает Драко, демонстративно пялясь на кулон, не скрывая свою заинтересованность в том, что прячется под одеждой. Вернее, ему нравится думать, будто эта заинтересованность — напускное, чтобы испугать, и на самом деле ему абсолютно плевать на «ещё одну из этих Уизли». Ещё одна из этих Уизли обжигает его взглядом, а после уходит — прямые плечи, ровная осанка и лёгкий флёр цветочных духов, что вился вокруг всё это время. И тогда вдруг обретает смысл всё то, что Драко привычно пропускал мимо ушей. Ведь Блейз к слову и без упоминал о превращении гадкого утёнка из семейства Уизли в прекрасного рыжего лебедя, игнорируя издёвки Пэнси. Одного этого было бы достаточно, чтобы присмотреться к ней. И Драко присматривается, да. Но дело, конечно же, не в этом, и не в том, что она — сестра Поттеровского дружка, и даже не в том, что она перестала бегать за Избранным и нашла себе красавчика-когтевранца. А пока что он не отказывает себе в удовольствии кидать взгляды на стол ненавистного Гриффиндора, выхватывая рыжие всполохи её волос и звуки задорного смеха. Потому что, кажется, она — единственное, что Гарри Поттер упустит по собственной глупости. Но Драко не уверен, что поступит умно, если перехватит этот снитч прямо у него под носом.***
У Драко Малфоя гонора столько же, сколько и трусости, но тут уж не разберёшь, что из этого напускное. Он вообще стал очень странный — мог быть тому виной Летучемышиный сглаз, которым Джинни наградила его при побеге из Хогвартса, или же дело в идиотской теории Гарри о каком-то тайном задании Волан-де-Морта? Джинни даже не удивлена известием, что Малфой обзавёлся Чёрной меткой: это был лишь вопрос времени. Она немного боится их семейку, ведь при битве в отделе тайн ей крепко досталось от Люциуса. Только старший Малфой теперь в тюрьме, а младший больше похож на собственную тень: мешки под глазами, обострившие черты лица, небрежность в одежде и готовность сорваться даже на своих верных подпевалах. Сталкиваясь с ним в школьных коридорах, Джинни не может удержаться и провожает его долгими взглядами. И дело не в том, что при их последней стычке она вышла победителем, и не в том, что его отец едва её не убил, и даже не в том, что, в отличие от Малфоя, у неё имеется приглашение в Клуб Слизней. Дело в череде странных эпизодов, вряд ли бы оставшихся в её памяти, если бы не поведение Драко Малфоя. Его липкий взгляд, грубое нарушение границ её личного пространства, касания к коже, утверждавшие его власть — и постоянный неприкрытый интерес, преследующий её в Большом зале. Даже однокурсницы, и те заметили, что Малфой слишком часто пялится на неё, а это не могло сулить ничего хорошего. Да, он пялится на неё! Тот самый Малфой, что постоянно смешивает её с грязью, несмотря на то, что по чистоте крови они ровня друг другу. Тот самый Малфой, что считает день потраченным зря, если не зацепит её очередной мерзкой шуточкой. Тот самый Малфой, что прилюдно приставал к ней во время их стычки в коридоре. Джинни ни за что бы не призналась, но тогда его поведение вызвало в ней куда больше волнения, чем отвращения. И от этого было противно. А сейчас его молчаливый контроль за каждым её движением заставляет и нервничать, и намеренно показывать себя во всей красе. Потому что когда на тебя неожиданно обращает пусть и странное, но внимание, тот, кто раньше считал тебя грязью на своих ботинках, это вызывает кучу вопросов и толику морального удовлетворения. А в том, что Малфой однозначно рассматривает её как девушку, а не ещё одну из этих Уизли, сомневаться не приходится. Полумна, сверкая выпуклыми глазами, строит теории о причинах заинтересованности Малфоя, а Джинни старается, чтобы тот видел её как можно чаще в обществе Дина Томаса. В Большом зале без стеснения позволяет себя обнимать, на переменах прогуливается с ним за руки, и, стоит ей только поймать на себе липкий, въедливый взгляд слизеринца, тянется к Дину с преувеличенной заботой — вот, посмотри, мне совсем не до тебя. Ведь, в конце концов, у неё есть парень и есть Гарри, в команду которого ей повезло попасть. Да, пусть Дин из-за этого дико ревнует — зато у неё имеется возможность взмывать высоко над полем, чтобы оставлять все проблемы внизу хотя бы на пару часов. И что-то ей подсказывает, что по тем же причинам Малфой задерживается после тренировок и нарезает круги над газоном — правда, гораздо реже, чем на прошлом курсе. Несколько раз она зачарованно следит за тем, как он носится, остервенело взмывая вверх и устремляясь вниз. Только это его мастерство — ничто по сравнению с врождённым талантом Гарри. Джинни старается незаметно уходить каждый раз, когда становится невольной свидетельницей чужой тренировки, но однажды Малфой всё же ловит её у раздевалок и с издёвкой спрашивает, истекая ядом: — Надеешься, что Поттер оценит твоё рвение на тренировках и из сборной перетащит в свою постель? Иначе зачем тебе оставаться в команде. — Может, затем, чтобы надрать одну тощую белую задницу? — не остаётся в долгу Джинни. — Сам-то ты почему до сих пор в команде? Кажется, твой папочка уже не способен покупать новые мётлы? Драко лениво оглядывает её с ног до головы, становясь похожим на себя прежнего, а не на лихорадочно дёрганного невротика. — Хочу поймать снитч, но не уверен, что он того стоит. — Тебе повезёт, если не словишь бладжер. — Ну, с таким составом, как ваш, будет чудом, если вы вообще сумеете различить, где свои, а где чужие. — Его взгляд продолжает нахально блуждать по её телу, точно может видеть сквозь потную квиддичную мантию. — Интересно, каким же способом ты получила своё место в сборной? Серебряный кулон на груди у Джинни по-прежнему ярко испепеляет Драко своими глазами-песчинками; такие же золотисто-карие глаза испепеляют и его, когда она отвечает: — Уж явно не покупала его. — Ещё скажи, что заслужила его своими талантами, — ухмыляется Малфой. — Поэтому у вас в команде всегда было больше девчонок, да? Потому что вы действительно хорошо летаете на мётлах? Намёки очевидны, и щёки Джинни краснеют, но не от смущения — живя с братьями, и не такого наслушаешься! — а от гнева. — Малфой, честное слово, у тебя все шутки к одному сводятся. До сих пор не вышел из переходного возраста? Дождись предстоящего матча, и мы тебе покажем, что не зря занимаем место в сборной, в отличие от тебя. Её предложение вызывает тень интереса на бледном лице слизеринца; Драко неожиданно протягивает руку и цепляет пальцами кулон. Джинни вынуждена затаить дыхание, пристально следя за каждым его движением. Сцена повторяется. Только здесь, у раздевалок, они совсем одни, и её палочка слишком далеко — как и его, впрочем. — Если победит Слизерин, ты отдашь мне эту безделушку. Джинни неподдельно изумляется его словам. — Зачем она тебе? — В качестве трофея оставлю или подарю Забини, — Драко закатывает глаза. — Господи, Уизли, не всё ли равно? У тебя кроме неё даже взять-то нечего. Или ты хочешь предложить что-то ещё? — Пальцы отпускают кулон и тянутся к длинной рыжей пряди, прилипшей к шее. — Я вообще ничего не собираюсь тебе предлагать, — резко отвечает Джинни и отступает на шаг. — Это вовсе не пари. — Значит, трусишь, — щурится Малфой. Джинни вскидывает голову. — Вот пройдёт матч, тогда и посмотрим, — бросает она, разворачиваясь, чтобы как можно быстрее отсюда уйти. — А что ты хочешь взамен в случае проигрыша Слизерина? — летит ей вслед. «Чтобы ты сдох, мерзкий таракан», — проносится в голове у Джинни. Вместо этого она просто демонстрирует ему неприличный жест и в ответ слышит что-то, подозрительно похожее на смех. На Малфоя ей всегда было плевать. Ещё с того самого дня, когда они пересеклись во «Флориш и Блоттс», она поняла, что он за человек. Трусливая душонка, готовая продаться за обещания власти и славы попросту оттого, что на самом деле у него никогда этого в полной мере не имелось. Гарри в результате всем известной трагедии одарили и тем и другим в избытке, но он бы с удовольствием всё это отдал за то, что есть у Малфоя — живых родителей. Малфою хочется власти — и он постоянно таскает за собой Крэбба и Гойла, слишком тупых, чтобы понимать, для чего их используют. Малфою хочется славы — и он часто трётся возле Гарри Поттера, провоцируя того на конфликты, и сам пытается выпендриться всеми возможными способами. У Малфоя есть деньги — и он думает, что всё на свете можно купить. А на самом деле он хочет того, что не купишь ни за какие богатства мира. Поэтому Джинни жалко его настолько, что она даже неспособна его ненавидеть. Несомненно, у Гарри, Рона и Гермионы поводов для ненависти к Малфою куда больше. Гарри он постоянно задирает и портит тому жизнь, Рона и Гермиону оскорбляет, давя на больное — но Гарри даёт отпор; Рон злится, а Гермиона старается пропускать всё мимо ушей. Джинни он прежде не сделал ничего плохого, кроме злых шуточек; куда больше ненависти она испытывает к его отцу, подложившему дневник Реддла в стопку её учебников. Но Малфой — он же просто таракан, и правда! Пыжится что-то устроить, но лишь в очередной раз попадает впросак. Типичный избалованный мальчишка, пасующий перед лицом опасности. Джинни прекрасно понимает, что лучшая тактика против любых его выпадов — безразличие. Этому её учила Гермиона на первом курсе; в этом она убеждается, стараясь не реагировать на колкие замечания слизеринца. Только быть безразличной у неё всегда получалось плохо; не с её характером бойца, выросшего среди кучи мальчишек, молча сносить хамство. Она попросту не способна промолчать в ответ на его лениво растянутые в словах насмешки, на демонстрацию превосходства и на приставания к тем, кто слабее. Она не чувствует для себя опасности, пререкаясь с ним, цепляясь и жаля — наоборот, ей становится даже приятно, когда она видит, что Малфоя удалось задеть. Это неправильно, да, но как же расслабляет! На том матче, что стал причиной их спора, она играет максимально эффектно, выкладывается на полную, что, конечно, становится частью общих усилий и приносит победу. Только вот Малфоя на игре нет — ни в команде, ни в числе зрителей. Джинни не может признаться себе в том, что ждала его (разве чтобы утереть нос). Зато слушать похвалы Дина очень даже приятно. Джинни знает, что он ждёт её в Общей гостиной, так как команде приходится задержаться после победы, и потому она возвращается в замок в прекрасном настроении. Прекрасном до той поры, пока из темноты к ней навстречу не выступает Драко Малфой, перекрывая путь. Бледный, даже измученный, из-за чего его глаза блестят как в лихорадке. — Мы победили, — самодовольно произносит Джинни, памятуя о недавнем споре. — Кто бы сомневался. Великий Поттер и его бабская команда. — Зато ваша команда похожа на тонущий корабль, с которого бегут крысы. Вот, одна уже сбежала, беленькая такая, как раз болтаю с ней сейчас… Кажется, ещё секунда — и он её ударит. Драко даже руку заносит, но вместо удара цепляет пальцами её квиддичную мантию и притягивает девушку к себе. — Выбирай выражения, Уизли. — На правду не обижаются. Откуда в ней столько нахальства, Джинни не понимает — возможно, роль играет эйфория от победы, — только её поведение действует на Малфоя очень странно: он тяжело дышит, будто сам после матча, и неосознанно тянется к ней ближе, чтобы… укусить или поцеловать? От этой невозможной, невероятной мысли внутри у Джинни вспыхивает огонь. Нет, не отвращение… Предвкушение! Она точно сошла с ума. Или это у него непорядок с головой, раз уж он так пристально изучает её лицо и держит её так крепко, обходясь без шуточек про грязные пальцы и вонь нищеты? Драко нервно облизывает губы, не отрывая взгляда, и Джинни чувствует, что вот-вот случится что-то запретное, плохое и недопустимое хотя бы из взаимных предрассудков. Однако спасение приходит неожиданно в лице взволнованного ожиданием Дина Томаса. — Джи, ты что, заблу… Немая сцена, открывшая его взгляду, красноречивее любых слов. Джинни резко оборачивается, так, что ворот мантии в пальцах Драко натягивается до предела, и от взгляда Дина ей хочется провалиться сквозь землю. В вечерней тишине звук разорванной ткани звучит слишком громко: Малфой с клочком красно-жёлтой материи сгибается пополам, громко хохоча, словно больной из отделения душевнобольных. — Джи! — вырывается у него вместе со смехом, и прозвище, которым её наградил Дин, ещё никогда не звучало настолько отвратительно. А ведь до этого она вполне спокойно с ним мирилась! — Ну-ка идём отсюда, — не требует, скорее обиженно просит Дин, и Джинни торопливо уходит с ним. Всё, что угодно, за то, что тот не дал ей натворить спонтанных глупостей! — Что вы с ним там делали? — Обсуждали проигрыш Слизерина. — И, видимо, почти нашли общий язык. В другой ситуации Джинни бы по достоинству оценила своеобразный юмор Дина, только не в этой, потому что если уж её парень заметил то, что почти случилось, значит, именно так всё и было, и ей не пригрезился Малфой, собравшийся лезть к ней с поцелуями. Как не пригрезилась и собственная ответная реакция, в которой не было протеста — скорее томительное ожидание. — Обязательно быть таким мерзким? — Ну, видимо, тебе нравятся мерзкие парни. Можешь прямо сейчас к нему вернуться, извини, что помешал вам. — Дин! Они останавливаются посреди коридора, полные гнева друг на друга. — Думай, что говоришь. — А ты следи за тем, как себя ведёшь! — Я не… — Не прикидывайся! Я что, не вижу, как он смотрит на тебя постоянно? И не только он, вообще многие! А сейчас вы… вы почти… — Ты что несёшь? — против воли срывается Джинни. — Неужели не знаешь, как этот мудак к моей семье относится? Думаешь, мне приятно с ним рядом стоять, выслушивать всю мерзость, что из него льётся? Ну, ты и хорош: увидел часть нашего разговора и уже напридумывал себе заговор. Может, я ещё и изменяю тебе с ним, а? Хотя чего мелочиться, в моей постели половина Хогвартса побывала: вон, видишь, как смотрят на меня те, кто ждут своей очереди? Пристыженный Дин тянется к ней, чтобы успокоить, но Джинни не даётся и решительным шагом уходит прочь — куда угодно, лишь бы подальше от его беспричинной ревности. Постоянно выслушивать его замечания по поводу посторонних взглядов на неё настолько надоело, что Джинни уже готова скрывать себя чарами невидимости, лишь бы не давать повода для ревнивых замечаний. Ревность Дина рушит всё и её саму отчасти. Джинни сама не знает, почему встречается с ним — может, оттого, как Гарри смотрит на её парня, словно хочет убить того за каждое прикосновение к ней? Может, потому что так она чувствует хоть немного удовлетворения, хоть немного значима в его глазах? Она так долго шла к тому, чтобы выгнать Гарри из головы и сердца, мирилась с его влюблённостью в противную Чанг, старалась вести себя как обычно в его присутствии (и у неё получалось!), а в итоге у Поттера всё равно остаётся какая-то незримая власть над ней, особенно сейчас, когда он совершенно свободен. Но она-то занята! И у неё даже есть странное влечение к Дину, заставляющее оставаться с ним после всех мелких ссор. Ведь в спокойные дни всё хорошо. А в неспокойные приходится прятаться в укромных местах, лишь бы никто не увидел приступы слабости и паники. В туалете Плаксы Миртл она снова чувствует себя малявкой-первокурсницей, страдающей от безответных чувств к Гарри Поттеру. Ей не хочется думать о Гарри, совсем-совсем не хочется! Не сейчас, когда она максимально отстранена от него мысленно и часто находится рядом физически. Ведь они же в одной команде, на одном факультете, и общаются всё чаще… А Дин даже в этом видит желание Поттера увести её. Чёрт, да он всерьёз и Малфою приписывает это желание! И Невиллу, с которым так приятно часок-другой сыграть во взрыв-колоду в Общей гостиной. Даже Криви, что иногда щёлкает её на колдокамеру. Джинни не знает, от чего ей хуже всего: от того, что Дин ревнует её к Гарри или от того, что на самом деле ей никогда не стать его девушкой. Раз за разом она бессильно утыкается лицом в ладони, прячась в дальней кабинке туалета, ставшего её проклятием, туалета, где она едва не погибла, будучи марионеткой в руках юного Тома Реддла. И однажды слышит снаружи чьи-то сдавленные рыдания. Мучительно сдерживаемые и оттого надрывные. Испытывая жгучее желание разделить с кем-то свою боль, Джинни осторожно выглядывает из кабинки и ужасается увиденному. Ведь спиной к ней над раковиной корчится Драко Малфой, за эти недели исхудавший ещё сильнее, буквально похожий на собственную тень. И Джинни понимает: если он сейчас её заметит, то она точно распрощается с жизнью. А становиться подружкой Плаксы Миртл ей не особенно хочется. Поэтому Джинни прячется обратно в кабинку и крепко стискивает зубы, слушая стенания Малфоя по ту сторону хлипкой туалетной двери. И эта тайна заставляет её отныне иначе на него смотреть.***
Выпей кровь со льдом, мою кровь со льдом.
В тамбуре шум, производимый поездом, бьёт по ушам сильнее, чем в туалете, и Драко морщится, но всё равно идёт туда. У него в кармане чудо-таблетки, купленные у торговца в Лютном переулке, а в купе — Пэнси, общество которой успело набить оскомину всего за час пути. Перевес очевиден, таблетки приняты ещё в туалете, но нужно проветриться, иначе эффект ударит по мозгам сильнее, и тогда он, чего доброго, ответит на приставания Паркинсон. Возможно, под действием таблеток она куда меньше будет напоминать мопса. Драко не может удержаться от живой фантазии: Пэнси скачет на нём и скулит от удовольствия, а её пухлые щёки бьются в такт лихорадочным движениям. Нет, в самом деле, он же не зоофил. Пользуясь тем, что никого нет, Драко посмеивается и вываливается в тамбур, где, однако, уже стоит кто-то из учеников. А, нет, это ученица: несуразная маггловская одежда и рыжие волосы, собранные в хвост, но всё равно бьющиеся на ветру по плечам. Драко пыжится язвительно протянуть «Уизлетта» — ну, как делает всегда при виде тощей младшей сестры верного подпевалы Поттера, но у него не выходит даже первый звук ненавистной фамилии. Кажется, долбанные таблетки начали действовать. Закрыв рот, Драко прислоняется спиной к двери и глубоко дышит, старательно попадая в ритмичный стук колёс. Стоящая боком Уизли его явно не видит: держась за поручень, она пялится в окно, и при этом ракурсе Драко засматривается на неё. Чёрт, да он был бы дебилом, если бы не отметил, что мерзкие маггловские джинсы сидят на ней куда лучше скучной форменной юбки. Вслух такое, конечно, не скажешь, и пусть таблетки его на это не провоцируют, нет-нет; эти крамольные мысли сдохнут вместе с кратковременным эффектом. Сам он уже надел новую мантию, на груди разместил значок старосты — по велению Тёмного Лорда ему придётся быть правой рукой Снейпа не только на факультете, но и в школе. К тому же ему вполне определённо намекнули: ещё один провал — и семейству Малфоев не позавидуешь. Их бедственное положение и так уже не секрет ни для кого из Пожирателей, да и в школе наверняка у него не будет прежнего авторитета, зато будет покровительство новой власти и право делать всё, что захочется. Главное — не разочаровать Тёмного Лорда. «Правильней называть его Повелитель или Хозяин?», — размышляет Драко почти без страха: когда так долго боишься, ужас сменяется истерически больным чувством юмора. Словно подслушав его мысли, Джинни Уизли поворачивается, и прямой безучастный взгляд золотисто-карих глаз действует на Драко отрезвляющей, чем ледяная вода, которой он только что умывался. Этот взгляд скользит по школьной мантии к значку старосты, который Малфой, оказывается, всё это время теребил меж пальцами. — Кажется, кто-то очень рад возвращению в школу, — иронично отмечает Джинни. — Думаешь, за прошлогодние поступки тебе дорогу до Хогвартса усыпят лепестками роз? — С тебя тоже не станут сдувать пылинки только потому, что ты какое-то время была подстилкой Избранного. Скорее даже наоборот. Джинни равнодушно смотрит на него, как будто упоминание бывшего, по совместительству любви всей её жизни, нисколько не задевает, равно как и прямое оскорбление. Вместо резкого ответа она протягивает ему пачку сигарет — дешёвое маггловское курево — и спрашивает: — Будешь? «Вот ещё», — снова старается сказать Драко, но пальцы сами тянутся к пачке, а на усыпанном веснушками лице Уизли впервые появляется эмоция — удивление. Рука у неё непроизвольно дёргается назад: как же, делиться чем-то со слизеринцем! — Это была просто насмешка, — как бы оправдываясь, говорит Джинни, точно сейчас сюда выскочит её братец и начнёт позорить за курение с пресловутым Малфоем. «Если бы не таблетки, хер бы я согласился», — мысленно оправдывается Драко, но вслух не произносит. — Впрочем, от одной сигареты лучше относиться друг к другу мы не станем, — вслух размышляет Джинни, всё-таки позволив Драко сунуть пальцы в пачку, а затем чиркает маггловской зажигалкой. — Уизли, да ты совсем тронулась за лето! — отзывается он, морщась: взялся не там и обжёг пальцы. — Заткнись. Звучит как «Затянись», и Драко послушно затягивается, пропуская дым в лёгкие. Он уже баловался сигаретами в период, когда пытался выполнить невыполнимое задание Тёмного Лорда. Не сказать, что ему понравилось: процесс успокаивает, но не приносит облегчения, не туманит голову, к тому же дым горчит и пропитывает вещи неприятным запахом. От таблеток больше эффекта и меньше следов. Джинни рядом с ним тоже затягивается, причём с видимым наслаждением. — Дерьмовый же нас ждёт год, — вырывается у неё вместе с клубами дыма. — Ещё какой дерьмовый, — соглашается Драко, выдыхая. Пара затяжек, и Уизли прикрывает глаза, плавно покачиваясь в такт движению поезда. Длинный хвост рыжих волос переносится с плеча на плечо, точно маггловский маятник, и Драко заворожённо следит за этими перемещениями, забывая о необходимости курить. Его пока что не парит общество предательницы крови, бывшей подружки Поттера. Его больше парит то, что он не может сосредоточиться и сосчитать количество веснушек у неё на лице. Есть ли вообще какое-то строго определённое природой количество веснушек, которое может быть на лице? И как посчитать незаметно? Раз веснушка, два веснушка — того и гляди в сон сморит. Ага, тянет спать, значит, действие таблеток проходит. Он принял две, и эффект уже затихает; значит, в следующий раз придётся закинуться тремя. И будет ли вообще следующий раз? Понадобится ли ему в школе то средство, с помощью которого удавалось забываться дома? И если понадобится, хватит ли таблеток? Пепел небрежно стряхивается на пол, пока они обмениваются ничего не значащими взглядами, что куда красноречивее любых фраз. Джинни явно замечает в нём нечто, заставляющее её расположиться настолько, чтобы делиться сигаретами и делить этот момент затишья перед бурей, ожидающей в Хогвартсе. Только что это? Явно не значок старосты — она никогда не питала уважения к школьной власти. И явно не… Ладно, что тут думать, в нём не появилось ничего такого, что могло бы её привлечь. И с какой стати оно ей нужно? Наверняка весь год будет оплакивать потерю перспективного жениха, который мог бы вытащить её из гномьей «Норы», в которой она живёт. В отличие от него, она живёт, пусть и в «Норе», а вот он выживает в своём роскошном поместье. И, в отличие от неё, не может с полной уверенностью по-прежнему называть его домом. — Вы что тут устроили! — летит в них вопль продавщицы сладостей. Занятые курением, они даже не услышали приближение её тележки, мечты любого первокурсника. А вот теперь им явно достанется от продавщицы. Драко торопливо топчет сигарету, и если бы взглядом можно было убивать, эта добродушная женщина за перегородкой без раздумий превратила бы его в кучку пепла рядом с той, которую они оставили за собой. Джинни же совершенно не беспокоится, тушит сигарету о красную дверь красного вагона и направляется к тележке, остановившейся меж дверьми так, чтобы образовать проход. Порывшись в кармане джинсов, достаёт горсть сиклей и берёт леденец на палочке, красный под стать поезду. Оборачивается к Драко и, сунув конфету в рот, протискивается возле тележки, чтобы уйти дальше по коридору. — Ну и молодёжь нынче, что за нравы! — ворчит женщина, доставая волшебную палочку, чтобы убрать за курящими. Драко бы помог ей, но ему не хочется. Он же староста, ещё успеет устранять последствия чужих хулиганств. — Посмотрел бы я на вас перед поездкой в ад, — только и говорит он, уходя в совершенно противоположном направлении.***
Джинни совершенно, абсолютно, невыносимо паршиво. Школа больше напоминает тюрьму с чётким распорядком дня, извращённой сутью прежде интересных уроков и постоянным контролем со стороны Пожирателей смерти. Хотя почему же напоминает? Это и есть тюрьма, в которой за малейшее неповиновение следует жестокая расправа. Джинни не понаслышке об этом знает: уже успела обзавестись парой шрамов, но до излюбленной пытки Круциатусом её прегрешения пока не дотягивают. К тому же она чистокровная, а политика нового Министерства запрещает понапрасну лить кровь волшебников. Впрочем, предателей крови эта политика касается лишь частично. Постоянный страх в глазах младшекурсников, мерзкие ухмылки Амикуса и Алекто Кэрроу, их уроки — непрестанное унижение магглов и практика Тёмных заклинаний, в том числе на учениках — всё это так достаёт, что от бессилия хочется выть на луну, зависшую над замком. Но Джинни не воет, не кричит и даже не плачет. Вместо этого она по ночам крадётся в подземелья Филча, чтобы хоть немного облегчить страдания тех учеников, кому не посчастливилось проводить время в цепях — Филч ещё в эпоху Амбридж безуспешно пытался вернуть их в разрешённое применение. Ах, да, теперь же у завхоза полномочий больше, чем у МакГонагалл, есть где развернуться: наказывает порой даже за один косой взгляд в адрес его кошки. Джинни бы с удовольствием пнула этот старый комок шерсти, но она понимает: животное тут совершенно ни при чём. Поэтому она всегда проходит мимо Миссис Норрис, зная, что кошка своими воплями снова оповестит Филча о вторжении в его владения. Только у Джинни давно продуманы все пути отступления, и ещё ни разу она не попалась. Эти вылазки — единственное, что не даёт сойти с ума в каменной клетке, не даёт оставаться один на один с ужасными воспоминаниями и чувством собственной ущербности. Когда видишь кого-то в беде, сильнее хочется жить. Когда помогаешь кому-то, не чувствуешь себя настолько грязным и мерзким. Джинни верит, что это помогает ей чувствовать себя прежней, в то время как от той Джинни Уизли, какой она была, остались одни мелкие осколочки, больно впивающиеся в изнанку души всякий раз, стоит только вспомнить о прошлом. Она чувствует себя заклеймённой случившимся, живущим теперь в её памяти и неотступно преследующим во снах и наяву. Ощущается как клеймо, выжженное на коже. Только это клеймо спрятано глубоко внутри, и, честно говоря, Джинни было бы легче, будь оно на виду у всех. Остро хочется курить, но сигарет, как назло, нет; на дне чемодана спрятана пачка маггловских — последний привет от Фреда и Джорджа, но это на крайний случай. А крайним случаем для Джинни было нечто посерьёзнее строчек, которые её заставила писать Алекто и от которых теперь саднило руку. Остановившись в полумраке школьного коридора, Джинни поднесла ладонь к глазам, разглядывая капельки крови на буквах. «Я должна быть послушной», ха, как же! Если в их понимании это значит испытывать Непростительные на провинившихся учениках, то она максимально далека от этого, да и всегда была далека даже от послушания в классическом смысле. — Что это мы шляемся по ночам, а, Уизли? — В её мысли проникает противный, надменный голос извне. Грёбанный Малфой. Джинни продолжает идти прямо, не собираясь оборачиваться. Пусть он возомнил себя школьной властью, ей на это плевать с Астрономической башни. — Ты не слышишь, что я с тобой разговариваю? Вместо ответа девушка показывает ему непристойный знак, а в следующий миг холодные пальцы перехватывают её запястье, выворачивая руку назад и вынуждая развернуться. Джинни сталкивается со злым лицом Малфоя, похожим на искажённый лунный диск. Тонкие крылья его длинного носа трепещут, выдавая тяжёлое дыхание: ему явно пришлось ускориться, чтобы догнать её прежде, чем она бы свернула за поворот. — Минус пять очков Гриффиндору, — цедит Драко, крепче сжимая её руку. — Когда с тобой говорит староста школы, нужно стоять перед ним и внимательно слушать. — А кроликов из шляпы доставать не нужно? — ёрничает Джинни. Про маггловские фокусы ей давно когда-то рассказывали Фред и Джордж, а вот Малфою, судя по всему, ничего про них неизвестно, и он морщит лоб, что вызывает у Джинни усмешку. — Что, под таблетками соображаешь хуже, чем обычно? О, это сладкое ощущение собственной власти! Джинни читает в стеклянных глазах Драко Малфоя страх — пусть только тень, но всё же этого достаточно, чтобы вывести его из строя. Он даже отпускает её руку, давая возможность на пару шагов отступить. Только шаги эти настолько маленькие, что разницы почти нет — Джинни просто не хочет уступать ему и показывать, что такая близость ей не по душе. — Стоило поискать местечко укромнее, чем туалет Плаксы Миртл, где тебя уже, кстати, ловили, — снисходительно поясняет Джинни. — Да и без этого легко догадаться: ты себя в зеркало-то видел? Выглядишь так, будто обжираешься чудо-пилюлями в надежде избавиться от проблем. — Проблемы будут у тебя, если кто-то ещё об этом узнает, — предупреждает Драко. — О, ты имеешь в виду учеников любого факультета, кроме Слизерина? Потому что свои-то наверняка знают о твоём маленьком грязном секрете. Глаза у Драко угрожающе темнеют. — А твои друзья в курсе твоих грязных секретов, Уизли? Джинни вскидывает голову. — У меня их нет. — Друзей или секретов? — Проблем, которые нужно заедать наркотиками, — она щурится, — или же тайных страхов. — Да ла-а-адно, — издевательски тянет Драко. — А как же твой сбежавший женишок? Неужели не боишься за него? За свою семью? За себя, ведь, в конце концов, дружба с Поттером никого до добра не доведёт в нынешних условиях. — Гарри справится со всем, что задумает, и ты сам это прекрасно знаешь. Мою семью больше никто не тронет, ведь мы чистокровные и уже прошли проверку. А за себя мне что бояться? Ничего хуже Круциатуса уже не получить. — Чистая кровь — не гарант безопасности для тех, кто ни во что её не ставит. Удобно при первой же угрозе прятаться, как за щитом, за тем, что раньше высмеивал. А ещё говорят, что у Малфоев нет принципов; что ж, у Уизли в придачу нет ещё и чувства собственного достоинства. — О, зато у тебя его хоть отбавляй, — язвит Джинни. — С детства берёшь пример с папочки и теперь вместе с ним пресмыкаешься перед Сам-Знаешь-Кем. Очень достойно, да. Интересно, а в Азкабан ты готов вместе с ним пойти или будешь пресмыкаться уже перед победителем? — Не смей, — тихо произносит Драко, и Джинни некстати вспоминает, что всё это время она находится не в том положении, чтобы злить его. Они стоят слишком близко друг к другу, и на стороне Малфоя новый глава школы и его верные помощники Кэрроу, против которых слово тех же МакГонагалл или Слизнорта равняется пустому звуку. Стоит Драко решить, что его не устраивает её поведение, и ночь в компании Филча с его подвальными цепями ей обеспечена. — Не сметь что? Говорить тебе правду? Так ведь ты в ней живёшь, поздно открывать на это глаза. Или, — тут Джинни наконец понимает суть, — ты попросту прячешься от неё за своими таблетками, точно! Осознание приходит настолько ослепительной вспышкой, что Джинни упускает из виду то, как Драко в два счёта сокращает крохи расстояния между ними и вцепляется пальцами в её подбородок, задирая выше и сверля взглядом её глаза. Просто понимает, что перешла невидимую границу их негласного перемирия, заключённого в тамбуре Хогвартс-Экспресса. — Не смей оскорблять мою семью, — цедит Малфой. — То, что я скурил с тобой дешёвую маггловскую сигарету, не даёт тебе права болтать всё, что вздумается. И судить мои поступки тоже. Джинни вызывающе смотрит на него, словно угрозы отскакивают от невидимого щита. Малфою ничего не стоит выхватить палочку и пристукнуть зарвавшуюся девчонку каким-нибудь заклятьем, так что ей не поможет даже хвалёный Летучемышиный сглаз, и она как будто провоцирует его на это. — А тебе, выходит, мою семью оскорблять можно, да? — Уизли, — гнев уступает место снисходительности, — не получится оскорбить тех, у кого нет чувства собственного достоинства. А мы уже выяснили, что в вашей семейке его нет ни у кого. Даже у тебя. Он отворачивается от неё и вытирает пальцы о мантию, словно прикосновение к ней могло обернуться какой-то болезнью на коже. Наглый вонючий ублюдок, бьётся у Джинни рефреном в голове, но она безразлично следит за тем, как Драко уходит прочь по коридору. Машинально лезет в карман за сигаретами, но нащупывает лишь пустоту.***
Я поддаюсь тебе, фишки на нуле. Ты победишь в игре — той, которой нет. Мир другой в окне, но он запотел; Прыгай на мне до сгорания тел.
Квиддича не хватает до ломки. Раньше это был отличный способ выплеснуть скопившееся напряжение, очистить голову от лишних мыслей. А вот теперь и Малфой, и Джинни ощущают себя запертыми в клетке без возможности взмыть в небо на головокружительной скорости. Не сговариваясь, они часто приходят на квиддичное поле, хоть и в разное время. Подолгу сидят на трибунах или бесцельно бродят по газону, пронизываемые ветром, потерянные, как птицы без крыльев. Только в очередной такой визит у Малфоя в руках метла, которую Снейп после долгих уговоров позволил протащить в замок. Конечно, не самая навороченная модель, но летать должна сносно. Сдерживая внутреннюю дрожь, Драко перебрасывает ногу через древко, крепко стискивает в пальцах и отталкивается от земли. Какое это пьянящее чувство — ворваться в холодный воздух, в пену облаков, разорвать душный кокон переживаний и страхов, изгонять из головы дурман, вызываемый неконтролируемым приёмом таблеток. Драко ликующе вопит и вскидывает руки, не заботясь о возможном падении — и чуть позже умышленно отправляет метлу в крутое пике к земле, так, что приближение газона вызывает в нём искру отчаянной мысли: а может, проще разбиться? Метла замирает за доли секунд, и, не удержавшись, Драко падает на траву и перекатывается по ней, даже не пытаясь восстановить сбитое падением дыхание. Остаётся на спине, всматриваясь в небо, снова родное и близкое. И не знает, что Джинни украдкой наблюдает за ним, спрятавшись у гриффиндорской трибуны. Она сжимает пальцы, в какой-то момент даже прикусывает их — настолько сильно желание тоже оказаться на метле, тоже взлететь и оставить внизу всё скопившееся в её жизни дерьмо. Когда Драко уходит, Джинни молится, чтобы он её не заметил. В очередной раз, не сговариваясь, они приходят на квиддичное поле; Драко проходит вдоль трибун и видит рыжее пятно на пожелтевшем газоне. Джинни распласталась по траве и уставилась в небо, желая нырнуть в него с головой — даже руками выписывает непонятные фигуры и глядит на солнце сквозь тонкие пальцы. Драко укладывается рядом — плевать на новенькую школьную мантию и ненависть к гриффиндорке по соседству. Одного взгляда наверх достаточно, чтобы ощутить прилив странного, почти забытого умиротворения. — Что, Малфой, ищешь новые антидепрессанты? — Эта Уизли не была бы собой, не попытайся она в очередной раз его задеть. — Куда приятнее было бы найти бутылку огневиски. Джинни перекатывается на бок, так, что каскад рыжих волос закрывает её лицо вуалью, из-за чего следующие слова кажутся очередной издёвкой: — А если я могу тебе с этим помочь? — С чего бы? Но он догадывается о том, каким будет её ответ, прежде, чем она его озвучит. — С того, что мы можем выгодно обменяться. Драко насмешливо кривит губы. — И что же нищая Уизли может предложить Драко Малфою? Джинни придвигается ближе, ловкая и грациозная, как кошка, загнавшая мышку в западню. — У меня есть то, что тебе нужно. — Нет, секса мне хватает. «А мне нет», — могла бы проболтаться Джинни, и оттого, с какой лёгкостью она теперь может представить себе перепихон с любым — даже с Малфоем! — её немного коробит. — Выпивка, Малфой. В обмен на твою метлу. — Я не отдам метлу даже за завод по производству огневиски, — глумится Драко. — Она не нужна мне навсегда, дебил, — объясняет Джинни, неожиданно развеселившись. — Только чтобы пару раз в неделю полетать, пока никто не видит. — Полёты — это только моя привилегия, Уизли. Даже если я и соглашусь, тебя поймают и накажут. — Это уже моя забота, — фыркает Джинни. Она понимает, что практически добилась своего, и теперь может позволить себе дерзкую игривость. — Так как, ты согласен? — Одна бутылка равняется двум полётам. — Четырём, если я поделюсь с тобой сигаретами. Против воли Драко хохочет во весь голос, откинувшись на спину. Кто бы мог подумать, что Уизлетта разделяет его страсть к квиддичу? В следующий раз они встречаются на поле глубокой ночью, и если Драко может выйти наружу, не таясь, то Джинни выбирается из школы каким-то неведомым путём. По-хорошему ему бы всучить ей метлу и уйти — пусть делает, что хочет, даже газон метёт, — но вместо этого Драко решает задержаться и кинуть ей издевательское: — Ну, покажи, за какие таланты тебя взяли в сборную. Вместо ответа — жгучий взгляд. Джинни собирает волосы в хвост и взлетает быстрее, чем с губ Драко успевает сойти ухмылка. Он зачарованно следит за пируэтами, которые выписывает в тёмном небе эта рыжая бестия, и неохотно признаёт её своеобразное мастерство. Дико, необузданно — берёт через край, если судить в рамках командной игры; но до чего эффектно и мощно в одиночном полёте! Ему самому хочется к ней присоединиться, но больше мётел нет, а он уже имел возможность соперничать с ней в воздухе во время факультетских соревнований. В Хогвартсе полно любителей квиддича и тех, кто многое бы отдал за возможность вернуть его в школьную жизнь. Но ни одного, кто бы рискнул получить наказание ради пяти минут на метле. За исключением Джиневры Уизли. И это смешно, глупо, абсурдно… И невероятно красиво. Джинни нехотя спускается вниз и с метлой в руке идёт к Драко. У Драко в руке — обещанная бутылка огневиски, что дарит желанный хмель в голове. Всучив ему метлу, Джинни хватает бутылку и делает большой глоток, после чего пошло облизывает губы и направляется к замку, покачивая бёдрами, чьи плавные линии подчёркнуты маггловской одеждой. Драко благодарит школьные правила, по которым носит мантию, за то, что она скрывает предательскую выпуклость в его штанах.***
Сейчас, когда в школе один явный враг, меж факультетами незаметно стираются рамки. Когтевранец может защитить пуффендуйца от задирающихся слизеринцев, а пуффендуец — протащить еду в подземелья, где держат провинившихся гриффиндорцев, причём, возможно, какой-нибудь слизеринец тайком покажет ему верную дорогу. Чёрное и белое — цвета, к которым ученики так привыкли за долгие годы, размываются, превращаясь в серое, позволяя найти сочувствие и помощь там, где этого совсем не ждёшь. Может, поэтому Джинни Уизли не так уж и сильно удивляется, когда Драко перехватывает у неё сигарету в школьном туалете или позволяет чуть дольше носиться на метле, хотя её условленное время давно вышло. Они далеко не друзья, но такое взаимовыгодное перемирие лучше открытой войны, тем более что пока пресловутый Малфой не сделал ей ничего плохого. И что-то внутри ей подсказывает, что он и не сделает. «Кишка тонка». Он вдоволь насмотрелся на насилие, чтобы стать верным помощником Кэрроу. Вот словами — да, тут Малфой не упустит шанса задеть побольнее, надавить, укусить. Но так и сама Джинни остра на язык и в долгу не остаётся. Их перепалки добавляют жизни немного перца для разнообразия. И постоянно напоминают о Гарри, Роне и Гермионе, ведь это излюбленная тема его издёвок. А делать вид, что это её не трогает, с каждым разом всё сложнее. Когда Джинни в очередной раз приходит за метлой, Драко замечает, что с ней что-то не так. Она молчалива и отводит красные глаза. — Мне нужна метла, — говорит нетвёрдо; похоже, что выпила. — В таком состоянии лучше не летать, — пытается возразить он, но Джинни угрожает ему волшебной палочкой. — В таком состоянии лучше мне не мешать, — цедит она. Драко швыряет метлу ей в руки, ведь, чёрт возьми, какое ему дело? Этим же вопросом он задаётся, когда идёт на квиддичное поле, над которым Джиневра носится, как угорелая, забыв про все меры предосторожности. Она даже кричит, не заботясь, что могут услышать, а дождь только усиливает уровень опасности. В какой-то момент метла возносится настолько высоко, что скрывается в облаках, а оттуда камнем летит вниз. Драко знает этот трюк, он сам его столько раз проделывал, а потому понимает: в этот раз Джинни не остановится. Решение приходит молниеносно: заклятьем Драко сбивает метлу с курса, и Уизлетта катится по газону прямиком ему в ноги. — Сдохнуть захотела? — злобно кричит Малфой, даже не пытаясь помочь ей встать. — А если и так? — Сначала получи разрешение у Снейпа. — Много чести. Джинни всё-таки встаёт, но на ногах держится нетвёрдо и, похоже, порвала джинсы — тут и там прорехи, вызванные падением. Оба мокрые насквозь, они бегут обратно в замок, и Драко приходится помогать Джинни, придерживая за талию. Оказавшись в холле, они тихо прижимаются к стене. Дрожащими пальцами Джинни тянется к карману и выуживает сырую пачку сигарет. Взмах волшебной палочки Драко — и они сухие, так что можно позволить себе затянуться. — А теперь ещё раз: ты хотела с собой покончить, что ли? — Хоть бы и так. — Джинни безразлично выдыхает дым. — Тебе-то что? — За метлу беспокоюсь. — В следующий раз полетаю возле Гремучей ивы, чтобы наверняка. — Следующего раза не будет. — Вот как? — вскидывается Джинни. — Ещё два вечера у меня есть в запасе — новую бутылку ты получил совсем недавно. — Да плевать мне на бутылки эти и на договор наш. — Ну ещё бы. Чего можно ожидать от беспринципного наглого ублюдка вроде тебя. Она плюётся в него ядовитыми словами, а он видит только облепившую юное тело одежду и влажные рыжие пряди на лице. И — что совсем уж неожиданно, — но Драко на всё это отвечает жадным поцелуем. И, так же неожиданно, Джинни вжимается в него всем телом и отвечает со всем пылом, на какой только способна.И хоть, сука, ты не такая, как надо, Но в каждой шутке есть доля правды. В каждой улыбке есть доля каторги; В каждой шлюхе есть доля радости.
— Почему? Джинни отмалчивается, натягивая мокрую одежду. Она не настроена обсуждать случившееся — не потому, что стыдится, и не потому, что пьяна, а потому что ей нахер не надо что-либо объяснять. Животные инстинкты, все дела. Малфой не туп, чтобы этого не понять. Инстинкты… мерзкое слово, но такое верное сейчас. Гораздо лучше её прежних романтических бредней. И сама она сейчас, разгорячённая после секса и влажная от дождя, липкая от чужих рук, лучше маленькой невинной Джинни Уизли, какой она когда-то была. Та Джинни со всем пылом первой влюблённости верила, что сохранит себя для суженого, которым видела Гарри Поттера. Лелеяла нежную мечту о первой ночи любви с героем детских грёз. Представляла себя принцессой. Мечты не сбываются, детские грёзы исчезают с возрастом, а герои остаются на страницах глупых книжек. А принцесса трахается с драконом. Джинни бросает взгляд через плечо. Нет, конечно, Малфой не первый. Первым был… Неважно, кто — важно, что это было не осознанным выбором, а панической атакой после подслушанного диалога в женском туалете. Гарри не собирался её ждать. С чего бы ждать ей? Ведь она же забыла его, и очень успешно, и у неё есть и Корнер, и Томас… И оба говорили, что она прекрасна. И оба ревновали к каждому столбу, словно думали, будто сорвали с неё все предохранители и выпустили наружу шлюху. Вслух так не называли, а в глазах читалось. И больнее всего это было читать в глазах Гарри, когда он понял, что опоздал. А может, вовсе и не спешил? Может, это и стало причиной их разрыва? Удобным дополнением к предлогу о его высшем предназначении в надвигающейся войне.***
С любой бедой проще справляться вместе с кем-то. Оказывается, и ненавидеть проще именно так. А к Гарри у неё осталась лишь ненависть, потому что даже теперь, в который раз ненужная ему, она продолжает о нём думать и в очередной раз бежит за избавлением от горьких мыслей к Малфою. Драко, похоже, нравится быть использованным в подобных целях. Джинни не может не подколоть его этим. — Ну, во-первых, это расслабляет получше таблеток и спиртного, к тому же достаётся бесплатно. И, во-вторых, полезно для здоровья и восстановления нервных клеток. В пустом классе никаких излишеств: покрывало из мантий на полу и запечатанная заклятьем дверь, тихие стоны и прикушенные пальцы, потому что если Пивз снова на них наткнётся, спрятаться они не успеют, а бежать в одном белье по ночному замку придётся под его гогот, который точно разбудит завхоза. Закинув руки за голову, Драко изучает потолок, будто там отображается небо, как в Большом зале. Джинни неспешно затягивается, а пепел стряхивает так, чтобы попасть на край его мантии — чисто из вредности. Бледная кожа бедра рядом с ней так и тянет впечатать в неё окурок, не столько ради того, чтобы причинить боль. Скорее из желания оставить на нём свой след. Ведь щепетильный Малфой не позволяет ей оставаться на тех частях своего тела, которые видны окружающим. Будто стыдится её присутствия в своей жизни. Впрочем, Джинни тоже не горит желанием всем и каждому рассказывать, куда сбегает по ночам и кто заменяет ей людей, которых не хочется вспоминать. Пожалуй, даже страшится представить, что будет, если вдруг об этом узнают её друзья. И решает, что лучше умрёт, чем увидит осуждение в их глазах. Странно, ведь себя она и не думает осуждать. Драко отводит взгляд от потолка и теперь разглядывает Джинни так, точно воображаемая звёздная карта отпечаталась у неё на теле. — Не могу не спросить, хоть и не думал, что задам такой вопрос. Я в постели круче Поттера? А хотя ты всё равно не ответишь, даже если, — нет, хотя, — это действительно так. — Утешай себя этим, — ехидничает Джинни и тушит окурок о его мантию. Почему-то сравнение с Гарри её уже не коробит. Кажется, именно этого она и добивалась. Уходя, Джинни улыбается.***
Драко кажется знакомым её поведение: поведение недолюбленной отвергнутой девчонки, жаждущей забыться в чём — и ком — угодно. Его это даже забавляет. Желанный золотой снитч получить оказывается проще, чем он думал. Хотя, когда Поттер опередил его, Драко так разозлился, был так опустошён, что даже сам испугался того, что сделал с ним один взгляд на гриффиндорскую парочку в Общем зале после победы в матче против Когтеврана. А теперь рыжий огонёк, так долго манивший его к себе, расслабленно сидит у него в ногах и раздирает пальцами спутавшиеся волосы. Интересно, видел ли её Поттер такой? Позволяла ли она ему себя такой видеть? Проделывала ли с ним те вещи, что зажигали кровь Драко, и проделает ли с Поттером то, чему научилась у его врага? На её теле слишком много его отпечатков, пусть не старается смыть. Даже когда она вернётся к Поттеру, думать будет хоть изредка, но о нём. И Поттер, конечно же, это поймёт. Гадко приятная мысль. Джинни перебирала парней в попытках забыть о Поттере и в итоге всё равно угодила в его объятия, только не нашла там того, кто оценит её по достоинству. О, падшая женщина, готовая отдавать своё тело даже тому, кого презирает — наказывая себя, ища забытья или мстя тому, кто в который раз разбил её сердце? Пусть Драко и подумывает о карьере целителя, врачевать душевные раны Уизлетты он не собирается. А вот вскрывать их каждый раз своим «Почему?» ему нравится. Может, хоть это заставит её уйти? Может, он прогоняет её, потому что боится привязаться? Потому что Джинни занимает всё больше места в его мыслях и жизни. От кратких встреч по договорённости «метла за выпивку» они резко перешли в горизонтальную плоскость, «тело за тело», и по всем законам жанра им обоим это должно причинять сплошные неудобства. Чистокровный волшебник и предательница крови, девушка героя и его извечный соперник — воистину шекспировские страсти. А на самом деле — просто встреча двух одиночеств, вечно отвергнутых, запутавшихся. И глупо отрицать, что их взаимоотношения подогревались на медленном огне взаимного интереса, спровоцировавшего итоговое притяжение. Они — это компоненты дьявольского зелья, которые нельзя добавлять вместе из-за агрессивной реакции, только вот эта реакция почему-то не сработала. И вместо того, чтобы продолжать друг друга ненавидеть, они выучились друг другу помогать. Привязались. То, чего Драко хотел и боялся одновременно. Вопреки ожиданиям очередная попытка её прогнать оборачивается чем-то новым в их необычном общении. — Нет, ну серьёзно, почему? Я хотя бы получил то, что хотел, а тебе какой резон? — То, что хотел? — щурится Джинни. Драко мог бы всё свести к очередной ядовитой шутке, да смысла не видит. — Будет глупо отрицать, что я давно ждал того момента, когда увижу тебя именно в таком положении. Рыжие волосы, маггловские джинсы… да ты ходячий призыв к действию. На такое трудно польститься, но Джинни польщена — хотя бы потому, что её догадки на пятом курсе были правдой, и Малфой действительно ею интересовался. Ну, в перерывах между попытками убить профессора Дамблдора. — Может, я тоже получила то, чего хотела? Никогда не думала, что секс без эмоциональной привязки может быть таким классным. — Эмоции всегда вредят, — глубокомысленно изрекает Драко. — Надо же, ты у нас мыслитель, оказывается. — Задерживайся почаще, может, подкину ещё парочку жизненных выводов. И Джинни с удивлением понимает, что впервые за время их встреч позволила втянуть себя в беседу, да так, что осталась гораздо дольше обычного. Раньше ей хватало пары минут на передышку, спешно одеться и сбежать, точно Малфой преследует её по пятам. Сложно понять, нравится ли ей это, но дискомфорта она определённо не испытывает. Драко почему-то тоже.***
Их своеобразные отношения не выходят за пределы комнат, дающих приют на ночь, но когда в Хогвартс приходит зима, Драко даже жалеет об этом. Несмотря на козни представителей семейки Кэрроу, ожидание Рождества и первый снег дарят всем студентам лёгкое ощущение прежней сказки. На свой страх и риск ребята со всех факультетов трансфигурируют ботинки в коньки и расчерчивают ледяную гладь Чёрного озера затейливыми узорами. Один Драко знает, что это всё им сходит с рук только благодаря заступничеству Снейпа, иначе новые учителя живого места не оставили бы на расшалившихся учениках. Теперь по вечерам Джинни врывается в него запахом свежести и приятной прохладой, снежинкой тает в руках и после пытается в шутку скормить какой-то батончик из магазина её братьев под видом снека. Самое ненормальное, что Драко хочется ей подыграть, чтобы лукавые искры в карих глазах сверкали чуть дольше. Как тогда в поезде, он вспышками замечает в ней что-то особенное. Поворот головы на его голос в Большом зале, когда он проходит мимо. Мурашки на коже от его поцелуев. Улыбка — такая странная, рассыпающаяся для него на тысячи разных значений. То, как она щурится — совсем как кошка — когда пытается прочесть его. То, как кусает его пальцы, когда ей хорошо, и свои, когда задумается. И то, что он до сих пор не может сосчитать все веснушки на её коже. Когда Джинни впервые остаётся лежать рядом с ним, а не садится, как обычно, подальше, готовясь поскорее сбежать, Драко ощущает такой прилив спокойствия, что, кажется, сейчас мог бы в одиночку выйти против Тёмного Лорда. А ещё — что мог бы прижаться губами к её виску и совершенно никак это не объяснять. Просто потому что хочется. Это щемящее чувство для него в новинку. Неосознанная нежность заставляет его становиться злее и колючее, но спрятаться ей всё равно не удаётся. Потому что уже слишком поздно прогонять Джиневру. Этот огонёк вот-вот спалит его дотла.***
В одну из снежных ночей он говорит насмешливо: — Если бы Забини узнал, с кем я сплю, сдох бы от зависти. — Неужели он до сих пор не знает? — фальшиво изумляется Джинни. — Он знает, что у меня кто-то есть, но ничего конкретного. — О, тогда я скажу ему, что ты трахаешь Плаксу Миртл. — Странный выбор. — А я так не думаю, вы же успели подружиться в прошлом году. Драко не может скрыть ужаса и злости после этих слов. — Это… Это Поттер тебе рассказал? — Нет, сама видела, и задолго до вашей драки в туалете. — Джинни уже жалеет, что решила сделать ему больно. Она жалеет о том, что причинила ему боль, помилуй Мерлин! Припомнила его самое унизительное воспоминание — то, в котором его слёзы в туалете застаёт Гарри Поттер. И поганая Сектумсемпра, после которой чудом не осталось шрамов. Ну, кроме одного, который Драко приберёг как напоминание себе о том, что свою слабость никому нельзя показывать. Драко даже машинально тянется к нему пальцами, но вовремя замирает, осознав, что Джинни хватает его за запястье. Ему хочется прогнать её, и слова жгутся на языке, но тут же остывают. — Между прочим, именно тогда я иначе на тебя посмотрела, — говорит Джинни. И целует шрам, оставшийся чуть выше сердца. Если это новая пытка, то она слишком изощрённая, и разбираться в ней Драко не хочется.***
— Ты больше не спрашиваешь, почему, — замечает Джинни вполголоса, удивлённая тем, что вообще обратила на такую мелочь внимание. — Разве это важно? — отмахивается Драко, пытаясь поймать скользящие по его груди рыжие пряди. — Для меня — да. Он смеётся. — Наверное, я оказался единственным подходящим вариантом? — Не совсем. И Джинни рассказывает Драко то, что душило её столько времени, не давало смотреть в глаза друзьям и в итоге швырнуло прямо к нему в руки. Жаркий август, ссора с Гарри накануне свадьбы Билла и Флёр, чувство одиночества, тоски и страха — и кто-то из гостей, с кем она уединилась в кустах неподалёку от шатра. Гарри считал её шлюхой — почему бы не подтвердить его мнение, если в итоге именно оно очернило её в его глазах? Но этим она только сильнее очернила саму себя. Неразумно доверять такую тайну своему потенциальному врагу, но отчаянно хочется хоть с кем-то разделить. Джинни смотрит ему в глаза с вызовом, зная, что найдёт там то же, что и в глазах у Гарри — презрение, отвращение, разочарование. Однако Драко молча сцеловывает все следы постыдного признания с её губ, запечатывая эту тайну между ними — пожалуй, навсегда.***
Пристроив голову на его плече, Джинни, скосив глаза, наблюдает за тем, как Драко перекатывает меж пальцев её медальон. — Скорпион… — тянет он задумчиво, поглаживая золотистые искорки глаз. — Почему скорпион? — Потому что он обороняется до последнего и применяет своё главное оружие только в безвыходной ситуации. Причём тратит его чаще не на обидчика, а чтобы прикончить самого себя. — Звучит слишком пафосно и угрожающе. Джинни хрипло смеётся. — Я просто увидела эту безделушку на базаре в Египте, когда мы ездили к Биллу, а он мне её купил. — Мне нравятся обе истории. — А мне нравится, что ты тоже на него похож. Драко отпускает медальон, и они переплетают пальцы в простом, таком естественном движении. — Скорпионы, — он пробует прозвище на вкус и чуть заметно улыбается. — Постараюсь соответствовать.***
И это всё, что я хотел тебе сказать: Я просто потерял себя, но ты прости, — Я поздно осознал, что ты не для меня; Я поздно осознал, что ты не для меня.
Ночь затухает как сигарета, небрежно брошенная в пепельницу. Перевернувшись на бок, Джинни наблюдает за тем, как Драко одевается, неторопливо и чересчур внимательно к деталям. Она видела это уже столько раз, но сегодня в каждом его действии чудится что-то, подсказывающее: больше это всё не повторится. И привычные до боли моменты крошатся у неё на пальцах как пепел. — Я женюсь, — сообщает он как бы между прочим, застёгивая запонки на манжетах. — Но хочу тебя обрадовать: есть вакантное место для горячей рыжей любовницы. Джинни приподнимается на локте, не заботясь о том, что простынь соскальзывает с веснушчатого плеча. Карие глаза темнеют до бездонности. Шлюха. — Брак был оговорен давно, и я тебе ничего не обещал, так что выбор остаётся за тобой. Лениво растягивает слова и даже по имени назвать боится. Непонятно, что из этого жалит сильнее. — Боюсь, буду слишком занята, — с издёвкой отвечает Джинни, пользуясь его же оружием. — Статус жены национального героя налагает свои обязанности. Драко знает: на её пальцах нет кольца, но одна только мысль о том, что оно там появится, ему неприятна. Однако дело следует довести до конца. Предельная честность. Никакой эмоциональной привязанности. — Снова побежишь к своему «герою» в надежде хоть так не остаться одной? — А ты женишься на фригидной девчонке, лишь бы папочка наследства не лишил? Определённо друг друга стоят. Драко даже улыбается этому факту. Вряд ли кто ещё сумеет так его взбудоражить. Они не смогли отказаться друг от друга даже после школы, хотя верили, что конец их связи придёт с той или иной победой. Однако Поттер победил, а Джинни дала ему отставку, чтобы продолжать трахаться с Малфоем и даже не заговаривать о чувствах. Сколько продолжалось это безумие? Год? Может, больше? Пока отец не напомнил о необходимости жениться на Астории Гринграсс. Было глупо надеяться на то, что у них есть шанс в реальном мире. Там, в стенах школы, ставшей тюрьмой, брошенные на произвол судьбы, они вполне естественно потянулись друг к другу. Но сейчас, когда война позади, у них обоих есть свои обязательства. В конце концов, это не любовь, а всего лишь похоть. Искра. Как вспыхнула, так и погасла. И они оба получили, что хотели. Ведь правда? — Я их так и не сосчитал, — молвит Драко неожиданно, уже на выходе из номера. — Веснушки на твоём теле. — Это всё, что тебя волнует? — иронизирует Джинни, хотя вместо этого из горла рвётся протяжное: «Убирайся». Не вырвется. Но, возможно, будет услышано на ментальном уровне. Так же, как и его невысказанное признание. Драко не хватает совести даже попрощаться по-человечески, что, впрочем, и не должно удивлять, но задевает. Когда дверь за ним закрывается, Джинни кричит в подушку.***
— Эта жара и мёртвого прикончит, — жалуется Джинни. Лондонская погода во всей красе: сначала прохлада и туман, вынудившие одеться потеплее, а затем — палящее солнце. Пальцы у Джинни потеют, и коляску ведёт в сторону озера, ближе к желанной прохладе. Рядом шагает Гермиона, на удивление бодрая; она следует за подругой и успевает сделать строгое замечание подросткам, курящим на лавочке у воды. — Это в тебе староста проснулась? — удивляется Джинни, когда подростки решают убраться подальше от «безумной мамаши». — Скажи спасибо, что я расчистила нам место. Они обе оставляют коляски поблизости и занимают скамейку, наслаждаясь тенью и одиночеством укромного уголка, какой бывает так сложно найти в оживлённом городском парке. Гермиона прикрывает глаза, машинально укачивая дочь, и размышляет над списком домашних дел, перемежающихся с бумажной волокитой из Министерства. Занятая своими мыслями, она не сразу чувствует запах дыма справа. — О господи, Джинни, ты так и не бросила эту мерзкую привычку? Джинни независимо поводит плечом и продолжает курить, небрежно смахивая пепел на траву. Дома она себе этого не позволяет — там Джеймс и Гарри, да и давно уже не возникало такого глупого, подросткового желания. А вот сегодня возникло. Потому что, идя на встречу с Гермионой, она нос к носу столкнулась со своим прошлым. Прошлое было одето с иголочки и сопровождало жену с коляской, точно этот проклятый парк был единственным местом в Лондоне, куда выбирались на прогулки волшебницы с детьми. Он не так уж сильно изменился, но видеть его было невыносимо, и Джинни поспешила свернуть, гадая, успел ли он её заметить, узнал ли. Ей хотелось заговорить с ним и одновременно игнорировать до конца своих дней. И курить. Ей остро захотелось курить. Пепел остаётся на пальцах, но Джинни этого не замечает, рассеянно глядя на гладь озера. Рядом о чём-то трещит Гермиона, найдя свободные уши, успевая привычно укачивать коляску, следить за местностью и в перерывах запивать льющийся поток слов прохладным лимонадом. Некоторые из этих слов, однако, проникают в раздражённое сознание Джинни. — С ума сойти, наши дети будут учиться на одном курсе с Малфоем-младшим. Представь: они назвали сына Скорпиусом, — говорит Гермиона как бы между прочим. И Джинни неожиданно для самой себя смеётся так сильно, что на глаза впервые за долгое время наворачиваются слёзы.
