Иммунитет

      – Дазай-кун, ты излишне спесив. Разве я учил тебя подобному?       Голос Мори знакомый, по-зрелому мягкий и увещевающий – и в то же время незнакомо угрожающий. Похож на потрескивание обманчиво прочного льда, подтаявшего по весне: неверный шаг – и пропадёшь в ледяной воде. Чуткий Дазай слышит угрозу и надменно считает её пустой. Сколько раз до этого чёрный волк рычал в его адрес китайские предупреждения? Не счесть. Дазай уверен: всё опять обойдётся фальшивым раскаянием и протяжным, с затаённой лисьей усмешкой «но я же не виноват, Мори-сенсей».       Юный лис позволяет себе непростительную беспечность и проваливается в ловушку-полынью.       Мори не любит, когда его добрые советы игнорируются и его чаяния не оправдываются. Он взращивал в Дазае искусство обращения с гением. И какой же результат его изнурительных трудов? Ладно бы очередное попадание в силки, драка или маета после ядовитого отвара; к досадным лисьим шалостям Мори привык. Подлость Дазая против того, кто раскрыл ему искусство проницательности – не просто проказливый проступок. Это неслыханная дерзость. На это нельзя ответить игривым оскалом. Это нельзя стерпеть.       Дазая заманивают в капкан захвата. Поверженный, он извивается в попытках сбежать. Его гибкость теряет хищническую природу, больше походит на трепет зайца, в которого запустили когти. Мори едва начал, а Дазай уже раскрывает себя с неожиданной стороны, будоражащей стреноженного в нём зверя. Руки лиса Мори связывает за спиной. Чёрный волк помнит человеческие жертвоприношения, в его память вдавлены хитрые узлы лохматой жёсткой верёвки, лопавшейся под сильными челюстями.       Его новая жертва щерит в злой улыбке крепкие молодые клыки, пинается, беспокойно поводит пепельными хвостами. Дазай попытался бы перегрызть верёвки. Он мог бы высвободиться из коленопреклонённой позы, пожертвовав вывернутыми руками. Мог бы, но от такого сопротивления будет больнее, да и Мори будет рад это увидеть. Дазай знает это так же ясно, как и то, что Мори, ногой вжимавший его голову в натёртый пол, насмешливо улыбается запоздалой покорности. Радовать его своей злобой, ругательствами, гневными взглядами хочется меньше всего.       – Смирение – полезное чувство. Запомни его хорошенько, Дазай-кун.       Мори убирает ногу и отступает, но её давление продолжает мучить пленника какое-то время. Живое обжигающее присутствие ненадолго вытесняется сухой прохладой, царящей внутри святилища. Пауза не успокаивает Дазая, вместо этого подкручивает его нервы на колках, утончает слух, обоняние и чувствительность кожи. Где Мори? Что он делает? Что будет дальше? Дазай сжимает руки, отяжелевшие от скованности и ставшие бело-розовыми от прилива крови, в кулаки: слабость ему не по душе. Движение воздуха доносит до него пряность сухих трав. Обычно снадобья Мори унимают его боль, но не сегодня. Запрокинув Дазаю голову, Мори заталкивает ему в рот влажную вязкую горечь, некогда бывшую листьями: глубже, глубже, к бархатистому преддверию глотки. Дазай давится и мечтает задохнуться.       Дазай – лис, а смотрит по-волчьи: тронешь ещё раз – убью. Для Мори его молчаливые предупреждения всё равно что новый глоток саке. Пьянит. Дазай напрягается застопоренным верёвками механизмом: ноги не сомкнуть из-за привязанной к лодыжкам палки, и не разогнуть, пока голени сцеплены обвязкой с бёдрами. Не отомстить. Есть ли шанс выбраться? Пока Дазай занят исследованием пут, Мори стягивает с него одежду и безжалостно рвёт бинты. Треск ткани скребёт по слуху. Ногти Мори скребут по шрамам. Под гусиной кожей Дазая растекается колючий огонь, охватывая не только руки и ноги под верёвками – всё тело. Боль-мгновение, острая и быстрая, пронзает его призрачными иглами – это Мори расковыривает пересечения белёсых шрамов. Дазай с раздражённым шипением отмахивается от неё хвостами.       Намеренно ли, нечаянно ли, Дазай возвращает Мори его же взгляд: ледок сдержанности, а под ним – ярость, блестящая тёмной водой.       – Это не наказание, это урок, – напоминает Мори и придавливает коленом роскошные пепельные хвосты: мешают.       Дазай властно ощупывается, словно добыча, мысленно разделяется на мясо, кости, хрящи. Лис подстраивает своё дыхание под прикосновения и выдыхает каждый раз, когда в него болезненно вминаются, когда его кожу вот-вот порвут, будто истлевший пергамент, когда розовые следы от ногтей глухо пульсируют, заставляя сосредоточиться на себе. Эта боль не похожа на боль от ивовых прутов: она въедается в Дазая на пару с осознанием.       Его доверие предали.       Осознание, как ключ, впускает зыбкий навязчивый трепет в жилы и внутренности; физическую стойкость подтачивает изнеможением в ответ на каждое отчаянное напряжение мышц; трезвость ума притупляет липким горячим туманом с ядовитой сердцевиной из тревоги. Мори не собирается стращать или шутливо трепать Дазая за холку. Он покажет на деле, каково быть преданным. Дазай, гений среди лисиц, будет унижен ролью игрушки для извращённых утех.       Травы Мори ограничивают остроту разума, отсекают связи с рассудком и приближают к древнему животному состоянию. Сосуду для семени большого ума не надо. Удовлетворённый восковой податливостью, Мори опускает лживо мягкие руки с боков на узкие бёдра лиса. Похвала за смирение. Дазай, её не принимающий, безуспешно пытается сдвинуть ноги – больше на инстинкте, нежели осознанно. Неприятно. Всё правильно. Этим наказанием не нужно наслаждаться.       Мори неподобающе близко – ощущается источаемое им тепло и слабый запах благовоний, – но к Дазаю он не прижимается. Не утешает. С естественностью бывалого насильника он затыкает растрёпанные хвосты Дазая – воплощение лисьей гордости – под его затёкшие руки. Оголённые ягодицы обжигает холодом и звонким шлепком: не будь спесивым.       Сейчас Мори по ту сторону баррикад, он не воспитатель и не наставник, он – враг. Тело Дазая его отторгает, выталкивает. Тело Дазая вбирает в себя горячей трясиной. Лис дышит тяжело, судорожно в такт заходящемуся в неровном биении сердцу. Его колотит крупной дрожью от собственной противоречивости; словно загнанную дичь, его разрывают стылый озноб, жар, ощущения – и пальцы Мори, склизкие от очередного снадобья. Дазаем овладевает не сладостная тяжесть крови, привычная по возбуждению. Его подавляет чувство на грани панического страха – незнакомое, звериное, вызванное хладнокровной враждебностью того, кто был Дазаю опорой. И боль... и растерянность... и невозможность что-то исправить... и злоба на бессилие...       «Я понял», читает Мори по его лихорадочно блестящим глазам – будто луч света прорывается сквозь пелену туч, «я понял, прекрати». Лицо Мори сосредоточенное и застывшее, как маска. Невысказанных сожалений о бесполезном раскаянии в нём не разглядеть. Мори не остановится: знание необходимо закрепить на практике, оставить им глубокий оттиск, чтобы не забылось на следующий день. Связать его со всплеском эмоций. Вбить его.       Когда Мори ослабляет пояс своей юкаты, Дазай, отвернувшись, утыкается лбом в пол.       Мори подтаскивает к себе Дазая, разложенного на полу в нелепой позе, точно он был неживым предметом. Прижав лиса к лакированному согретому дереву, он медленно проникает внутрь. Не заботится, просто иначе никак: даже одурев от наркотика, Дазай неуступчивый и тугой. Новая боль – тупая, холодящая нутро, изматывающая – парализует Дазая. Он – не живой. Он – ледяная статуя с тонкой струной в пустотелой оболочке. Если его не перестанет разрывать пополам, струна порвётся и Дазай развалится на куски.       От ощущения движения в себе Дазай задерживает дыхание и не замечает этого, а если и замечает, то вдохнуть удаётся жалкие крохи. Ему кажется, будто Мори вторгается глубже, чем должен, что он вытесняет из лёгких жизнь и заражает смертельным пламенем лихорадки. Дазая гложут невидимый огонь, несуществующая болезнь, воображаемые паразиты – сердце, ворочающееся почему-то в животе, и... и от него… Дазая едва ли не тошнит от омерзения и негромких шлепков, с которыми его тело намеренно сталкивается с телом Мори.       Мори мысленно осаживает себя: «это необходимость». Без исступления, без лишней грубости и лишней нежности. Умеренный темп, хотя тянет ускориться. Не наваливаться, хотя этого хочется. Не кусать, хотя на выступающем позвонке так хорошо смотрелся бы след от зубов. Не прикасаться, хотя держать себя в руках – и на руках – всё сложнее из-за острой потребности схватиться за чужие бёдра, эти природные рукояти.       При определённых условиях Мори заводят рамки в сексе, вот только Дазай – не любовник. Он ученик. Мори не насилует – преподаёт ему урок. Заботится о твёрдом панцире для его сердца. Из лучших побуждений окунает его в слепящую, сужающую сознание до голых инстинктов боль; она – вода, в которой затвердевает железо. Дазай должен быть подготовлен к будущему.       «Если я сделаю это сейчас, потом тебе будет не так больно. Считай это вакциной. Прими же мою науку и свой иммунитет».       Дазай принимает всё вместе с каплями семени. У него нет иного выбора.