Цыгане

Питер надрывно скулит каждое чёртово полнолуние, с отчаянием вырывая целые клочья спутанных волос. А Роман, наверное, не делает ровным счётом н и х у я, и одновременно слишком много, чтобы ей помочь. У Питера когти размером с мамину катушку ниток, и трепетное желание под рёбрами разорвать этого грёбанного упыря. Буквально. А Роман улыбку выдавливает мажорную, дохуя красивую, по-блядски неестественную. И Питер сдаётся ко всем чертям. Ей мамочка, как сказку на ночь, всегда твердила, что богатенькие мальчики только до разбитого сердца доводят, за неимением своего — трепещущего. А Питер головкой кивала, поддакивая, вся такая разуверенная, что с таким мудаком никогда свою жизнь не свяжет. Но как трахаться с ним — она первая в (не) длиннющей очереди, как из задницы вытаскивать — тоже, а хотелось быть самой последней, но больше, увы, некому. Наверное, Роману точно так же твердила мать про блядских бессердечных цыган, а он всё равно с ней всю чёртову Пенсильванию пытается спасти, даже если она этого не заслуживает. А ведь не заслуживает же, не стоит геройствовать, когда ежедневно на первой странице газеты мелькает не разведённая звезда, а разорванный труп. Команде «Засранец Роман и псина с мужским именем» это всё как-то побоку, газеты им не приносят уже как года два. Они и не команда даже, так — столкнулись в школьном коридоре и всё ещё не перестают сталкиваться. У неё на одном пальце почти дюжина фальшивых колец, дурацкие безделушки на запястье звенят при каждом блядском шаге. Роман дарит ей колье изумрудное — в тон к бальному платью для школы, которое она схватила, пока продавец выкуривал травку за магазином, поэтому, наверное, и жмёт где-то в груди, с размером прогадала. Руманчек украшение приняла, скрипя зубами, настоящие драгоценности ей не по вкусу. Быть может, поэтому ей так нравится Роман Годфри — бутафория на золотого мальчика. Она вся такая [греховно] красивая, слизывает обжигающие капли виски с нижней губы, крутится-вертится не в такт музыки, улыбается, да и только. Благо, Роман грешит чаще, чем молится, он вообще в Бога перестал верить, как только исполнилось двенадцать. Знай, Годфри, у цыган железные сердца, сколько не пытайся — она только руку по самый локоть отгрызёт и даже не подавится. Рычит угрожающе на задворках сознания, когда он ближе подходит, но прикоснуться к себе позволяет, пока ей это нравится. Рыцарь, не рыцарь, дракон, не дракон — не так важно ведь, Роман у неё не просто под кожей — глубже некуда, свербит так противно, на грани с тем, чтобы вытащить острыми когтями заразу в дерме, или затолкать в глотку все обезболивающие, что только есть в трейлере. Но ведь знает, что не поможет ни то, ни другое, ни несуществующее третье. Питер скулит побитой собакой с вздыбленной шерстью, водит шершавым языком по холодной щеке. Сама же сердце и вырвала. Сама же всё и разрушила. Правильно говорила мама Романа про бессердечных цыган.