Неизлечимо болен

      Чарли был ярким до рези в глазах, шумным и активным, как вечный двигатель. Чарли был живым. Рядом с ним хотелось улыбаться без особой на то причины, хотелось создавать что-то новое, что-то такое, что обычному человеку никогда и в голову бы не пришло. Рядом с ним хотелось жить на полную, как будто завтра никогда не существовало, а всегда было только сегодня. Бесконечно долгое «сейчас». Чарли умел влиться в твою жизнь настолько прочно, что становился неотъемлемой её частью. И ничем его из этой жизни уже не вытравить, никак не выгнать. Чарли как наркотик — сначала кажется безвредным и лёгким, а потом ты понимаешь, что подсел. Понимаешь, что страшно смотреть на его глупую — от уха до уха — улыбку, потому что она, чёрт возьми, ужасно заразительная. Потому что, когда он улыбается, в уголках его глаз появляются тонкие росчерки морщинок, а на щеках — клятые ямочки! И от всего этого становится трудно дышать. В животе просыпаются идиотские бабочки — чтоб им всем там передохнуть! — и ты чувствуешь себя полным придурком. Но уже поздно. Ты подсел. И тебя уже ничем не вылечить. Для Риккардо Чарли — болезнь. Страшная и неизлечимая. Бывает, посмотришь на него, на руки, перемазанные краской, на пшеничные волосы с цветными акриловыми пятнами, и не понимаешь, что вообще нашёл в этом чудике. А потом Чарли открывает рот, болтает без умолку, смеётся безудержно, говорит что-то такое банальное, но до жути искреннее, и все вопросы пропадают сами собой. От этого всего и смешно и страшно. Смешно, потому что глупо и как-то совсем неуклюже. Страшно, потому что зарождающееся где-то внутри чувство разрастается с пугающей скоростью, поглощает полностью, без остатка. Страшно, потому что у Риккардо такое впервые. Он пережил многое. Пережил короткие вспышки обманчивого счастья, пережил непроходимую слепящую тьму и жестокость. Бесконечную, непрекращающуюся жестокость, не порождающую ничего, кроме себя самой. Риккардо пережил столько всего, но никогда прежде не был влюблён. Не до чувств ему было, он выживал. И вот теперь Чарли стоит перед ним, широко улыбаясь, болтает что-то совсем несуразное, а Риккардо боится смотреть на него слишком долго — он такой солнечный, что можно ослепнуть. Де’Карли странно чувствовать что-то подобное, страшно позволить себе это чувство, потому что он знает — за всё хорошее ты однажды непременно заплатишь. А если платить откажешься, это хорошее у тебя отберут: ложью ли, силой ли, пулей ли в лоб — не важно. Главное, что отберут, и никуда ты от этого не спрячешься. И сейчас это «хорошее» стоит напротив, что-то увлечённо бормочет и смотрит в глаза так, что, кажется, душу читает взглядом. Хочется поднять руку, разогнуть онемевшие пальцы и наконец коснуться. Мягко и невесомо или грубо и требовательно — не имеет значения. Хочется просто дотронуться, заткнув на мгновение всех своих демонов и позволить себе улыбнуться: украдкой, неощутимо — но Чарли ведь внимательный, он заметит. Многое, на самом деле, хочется себе позволить, но Риккардо не позволяет, пряча руки в карманы и наблюдая на расстоянии. Де’Карли одёргивает себя, веля гнать из головы идиотские мысли. Глупо это всё и неуклюже до ужаса. И он ни за что не позволит себе чего-то такого. Но, возможно, однажды…