Deus operatur in arcanum modis

      Вопрос о Боге был всегда слишком сложным для Аллена Уолкера — молодого сына священника английской католической церкви — отца Мариана. Патер Мариан был не родным отцом юноши, а приёмным, можно сказать, двоюродным дядей по материнской линии, потому-то они не были ничем похожи. Отец Мариан содержал небольшой приход в графстве Кент, в городе, над которым чёрные тучи угольной пыли оседали на крыши домов с куда большей частотой, чем в других частях Англии, разве что только Лондон был вечно заволочен пылью и смрадом.       Приход Отца Мариана был небогатым, католичество не пользовалось в этих местах особой популярностью, в отличие от Высокой церкви, но все прихожане были людьми привычными и вполне благонадежными, в отличие от их приходского священника. Будь бы дело во Франции, где вера не пользовалась особой популярностью, а местные кюре так давно очернили свои звания, отцу Мариану никто бы не удивился, но в благочестивой Англии подобный священник был редкостью. Ему не была свойственна кротость души и приливы милосердия, он не был блаженным, но тщательно скрывал свои пороки. Быть может, только поэтому у прихода всё ещё были прихожане.       Но что же можно было сказать об этом человеке? Он был среднего возраста, в самом расцвете сил — всего сорок пять лет, с красивой рыжей копной волос, за которой ухаживал так, как не могли бы и многие Леди. Волосы свои Мариан Кросс любил, как и всё остальное в себе. Он был статен, высок, широк в плечах, поджар, борода его, которой он не брил, но за которой тщательно следил, была совсем короткой, даже не борода, а так, рыжая поросль, но очень аккуратно подстриженная. За ту сумму, что отец тратил на цирюльника, не один бедный человек мог бы полакомиться славным обедом. Он любил вино, и вино это было далеко не Кагором, но вдрызг почти никогда не напивался. Поста мужчина тоже не соблюдал, но зато читал с проповедницы проповеди о том, как важно спасать душу, лишая тела пищи. Пожалуй, единственное хорошее и достойное, что было в нём — умение красиво излагать речь. Мариан Кросс был настоящий Цицерон своей эпохи и если бы не его пороки, доведенные до известной черты, то быть бы ему епископом, а то и ещё выше.       Что же касается его приёмного сына, что ж, здесь всё было чрезвычайно сложно. Аллен Уолкер — молодой семинарист, обучающийся богословию, дабы наследовать приход от двоюродного дяди, был человеком замкнутым, тихим, но крайне доброжелательным. Он часто улыбался прохожим, помогал старушкам, но нигде во всём мире не было у него друга или приятеля. Когда ему было тринадцать лет, его впервые привели сюда, в эту обитель и миссис Хилл — старушка семидесяти лет с редкими серебряными волосами на голове, маленькая, как перепёлка, с большими голубыми глазами, доверчивыми, как у ребенка, — могла бы припомнить, как чуждался он всего, что видел. Мальчик был диковат и пуглив, но вместе с тем была в нём и поразительная сила, затаенная в серых, холодных глазах.       Ребёнка привёл адвокат — мужчина деловой с хмурым лицом, бритый и ухоженный, он вручил дяде племянника и с прискорбием сообщил о гибели четы Уолкеров в их деревенском доме. Кроме священника, у ребёнка не осталось родственников и как христианин, а уже тем более глава местной церкви, отец Мариан не мог отказать в крове. Так Аллен Уолкер стал подмастерьем священника.       В доме Уолкеров религия никогда не играла первостепенной роли. Отец его — Мана Уолкер был человеком прогрессивных взглядов, а вот жена и мать — Пелагея Уолкер, отличалась любовью к Богу, но не к брату. Аллена с детства раздирали противоречия, но подобно другим мальчишкам, он не обращал на это внимания, играя с друзьями и помогая отцу по хозяйству. Всё изменилось в тот страшный, холодный вечер, когда давно требовавшая починки труба камина загудела и выплюнула в спальню супругов сноп огненных искр, от которых в старом деревянном доме начался пожар. Так судьба Аллена Уолкера оказалась навсегда изменена.       Любящий отец сменился странным, холодным, полным иронии и скрытого презрения к миру двоюродным дядей, мать — монашками и послушницами, дом — высокими сводами небогатой церкви с острыми шпилями, где вечерами в предзакатные часы, каменные своды нефа горели от витражного стекла. Игры с мальчишками остались в прошлом, когда он стал послушником и подмастерьем церкви Святой Агнессы. А зеленые поля фермы превратились в церковный сад, за которым требовался постоянный уход.       В свои тринадцать лет молодой, цветущий ребёнок, который мог бы стать фермером через пять-семь лет, женившись на какой-нибудь пышной, здоровой девице, что помогала бы в хозяйстве и родила ему ораву детворы, юноша медленно превращался в пастыря, обреченного на вечное уединение с Богом.       Привыкание к новой жизни происходило сложно. Отец Мариан оказался священником лишь по званию, и часто Аллен видел такое, что глубоко подрывало в нём веру во многие вещи, но вместе с тем он понимал и другое. Дядя часто говорил, что людям нужен Бог, нужна вера и любовь, иначе их жизнь обесценивается и пусть сам он отступник, черти простят его. Кросс много шутил на тему души, от чего можно было понять, что в эту самую душу он либо не верит, либо питает какие-то особые иллюзии. И всё же, воспитанный религиозной Пелагеей и чтивший память родителей, Аллен верил, старался верить, читая откровения отцов церкви.       Когда ему исполнилось пятнадцать лет, дядя отослал юношу учиться в католической семинарии, тратя на обучение родича деньги храма. Аллен старательно учился, но чем больше он пытался понять, тем меньше понимал и в конце решил оставить этот вопрос Богу. Друзей в семинарии он тоже не нашёл. Молодые монахи относились к нему враждебно, так как ему уже был завещан приход, а им же приходилось льстить и вертеться перед руководством семинарии, чтобы какой-нибудь епископ заметил их старания и пообещал приход. Да и говорить ему с остальными семинаристами было не о чем. Говорить о Боге Аллен не хотел, он остро чувствовал своё невежество, ведь многие вещи, которые он находил в Священной Библии, вызывали у него смешанные чувства, а говорить об Августине, Акванавте, Спинозе, Данте и Николае Кузанском юноша устал во время занятий.       Вернувшись летом из семинарии, Аллен столкнулся с новым испытанием — первой проповедью, которую ему пришлось провести вместо дяди. Кросс напился так, что выводить его к прихожанам было нельзя, и юный семинарист, только закончивший первый курс и сбивавшийся в латыни, дрожа, как осиновый лист, говорил о милосердии и любви к Богу. Конечно, толкать проповеди он не имел никакого права, но Кросс после объяснил, что хотел увидеть одарил ли Бог словами этого агнца.       Проповедь Аллена хоть и была несколько кривой, произвела дивное впечатление, и в приходе даже появился слух, что сам Ангел поцеловал мальчика в лоб, тем самым спася его от гибели тогда, когда погибли его родители. А смерть, что не могла коснуться его души, коснулась лишь волос, и потому волосы юноши остались совсем белые, как у старика.       Подобные россказни не нравились Аллену, но дядя приходил в неописуемый восторг, ведь желающих послушать его племянника стало в разы больше, росли пожертвования. Несколько старушек даже просили юношу провести несколько обрядов, но тут уже запротестовал и Кросс.       Иной раз, совсем отчаиваясь, юноша задавал дяде вопросы, которые запрещались в стенах церкви Святой Агнессы — вопросы о вере, но чаще Уолкер был предоставлен себе сам и старался не думать над этим. У него не было другого выбора — уйти от дяди, но куда? Во всём мире у него не было ни одного друга, знакомого и товарища, никто бы не помог ему, да и что же он умел? В большом городе нужны возчики, строители, пекари, банкиры, адвокаты, а он мог только читать проповеди и знал лишь латынь. А потому дорога служения Господу стала единственной дорогой, которой он мог пойти.       Однажды, вернувшись домой после второго года обучения в семинарии в возрасте шестнадцати лет, ему пришлось выехать по просьбе одной прихожанки близлежащей деревни. Отец Мариан не мог поехать сам, в кои-то веки занятый делом, но не откликнуться на просьбу прихожанки не мог, а потому послал Аллена.       Молодой священник пешком направился в деревню О., где лежала тяжело больная мать прихожанки Мэри Лист. Небо в тот день было затянуто тяжелыми, серыми тучами и холодный дождь мелко накрапывал несколько часов. Ветер лохматил волосы, заставляя подростка, одетого в черную рясу, ёжиться, но Уолкер терпеливо шёл вперёд. Он знал, что его ждут, и чувство долга не давало повернуть назад.       Зеленая мокрая трава холодила ноги, но несмотря на это вся погода как никогда соответствовала душевному настроению юноши. Он здесь, один посреди огромных зеленых земель и чужих полей, над ним тяжелое серое небо, а вокруг тишина. Проходя мимо старого скрюченного дуба, он остановился передохнуть, и этот старый дуб навёл священника на ещё более печальные мысли.       Аллен был в той поре юности, когда любая вещь откладывала сильный отпечаток на душе, когда сердце изнывало от ещё неясной тоски и всё нутро, вся сущность прислушивалась и словно ожидала чего-то. И хоть по своей природе Уолкер не был слишком впечатлительной натурой, ему было тяжко. Он всё думал о том, чей крест возложили на его плечи и правильно ли он делает, что подобно былинке, летит по ветру. Ему всё чаще вспоминались слова Апостола Павла в "Послании к Римлянам" - «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его». Кто знает, быть может это и есть его путь? Ведь стал же его дядя Святым отцом, оставаясь в душе греховодником. Кросс однажды сказал Аллену, перед тем как отдать его в семинарию: — Сын мой, — пафосно произнёс священник, — быть может, суть моей жизни, как священника, только и заключалась в том, чтобы привести Вас в лоно Церкви. На Вашем лице я легко читаю великую печаль мученика, это— символ истинной веры и призвания.       Тогда Уолкер ничего не ответил, но принял это наставление как должное. Сейчас же, почти добравшись до деревни, он спорил сам с собой — его ли это тропа?       Старушка Джонсон жила в небольшом деревенском доме вместе со своей дочерью Мэри Лист, её супругом Эдвардом Листом и тремя крепкими ребятишками. Листы были небогаты и всё убранство их скромного дома состояло из предметов самой необходимой мебели: стол, стулья, несколько кроватей в спальнях, а также различной кухонной утвари — корзин, деревянных ложек, кружек, тазов, ведер и иных предметов, необходимых в хозяйстве. Дом был сырым, но чистым, дети выглядели как все обычные дети: грязные, но не как попрошайки, а хозяйка дома чем-то походила на раздавшуюся матрону. — О, господин Уолкер! — обрадованно произнесла Мэри Лист — черноволосая женщина с круглым лицом, серыми большими на выкате глазами, небольшого роста, но крепкого телосложения. Она была одета в коричневое рабочее платье и белый передник, голову её покрывала желтая, выцветшая косынка. — Как хорошо, что Вы пришли! — Я не мог не прийти, это мой долг, — мягко произнёс Аллен. — Прошу, поговорите с моей матушкой. Она вон совсем расхворалась и просила священника. — Но я ведь ещё не священник, — немного растерялся Уолкер. — Это всё одно, — отмахнулась женщина. — Она сказала, что хочет, чтобы её проводил тот, кого поцеловал ангел. Она к Вам ходила и говорит, что Вас сам Бог выбрал. Помогите, пожалуйста.       Аллен неуверенно кивнул. Конечно, он знал, как нужно провожать в иной мир, но сам ещё не мог заниматься этим, пока не стал священником. Только разве уже что-то сделаешь? Уйти он не мог, да и старушку ту он знал. Доброе существо эта миссис Джонсон.       Хозяйка проводила Аллена к ложу старухи на второй этаж. В комнате было холодно, и низкая женщина с морщинистым лицом, почти беззубая, с длинными седыми и редкими волосами хрипло кашляла, лежа под одеялами. Она слепо щурилась, но услышав имя гостя, как будто просветлела. — Вот и Вы, Отец мой, — ласково произнесла она и лицо её выразило благодарность. — Вы, милый Отец наш, совсем не то, что настоятель. У Вас сердце доброе. Только с таким священником я хочу идти к Богу. Глаза у Вас строгие, но справедливые, я помню, как Вы читали проповедь тогда, год назад. И хорошая была проповедь. Почитайте же мне, пока я жива. Помолитесь за меня, отец мой.       Уолкер хотел было возразить, что никакой он не отец, но видя надежду на лице старухи, замолчал с неспокойной душой. Он понимал, что должен провести обряд причастия, но боялся его проводить. Наконец, взяв себя в руки, он послал Мэри за хлебом и вином, а сам прочитал молитву над головой старухи и принял её исповедь.       Слушая о чужой жизни, о её тайнах и грехах, Аллен испытывал странные чувства. Он остро чувствовал горечь этой старухи, ему нравилась её улыбка, когда она вспоминала о хорошем, но было во всем этом что-то смутное и страшное. В какой-то момент он ощутил, как перед ним раскрылась целая жизнь живого существа, и эта жизнь будто бы прошла мимо него, едва коснувшись. И что-то вечное, сильное и тяжелое охватило его, будто и он сам пережил целую жизнь и понял, что каждый миг кто-то также переживает жизнь. Это была первая принятая им исповедь.       Когда старуха закончила, он прочёл молитву над хлебом и вином и протянул кусок сухого хлеба почти беззубой старухе, говоря про Плоть и Кровь Христову. Она слушала его, едва пережевав кусок хлеба и сделав пару глотков вина. — Если не будете есть плоть Сына человеческого и не будете пить Его кровь, не получите жизни. "Кто ест Мою плоть и пьет Мою кровь, тот во Мне живет и Я в нем", — процитировал Евангелие Аллен.       Прочитав ещё пару молитв и окрести старуху ещё несколько раз, он, усталый и взволнованный, спустился вниз. Хозяйка налила ему чая. Но стоило выпить пару кружек, как старуха закричала: — Умираю, голубчик! — и Аллен помчался обратно к ней.       Он несколько часов молился, говорил о Боге и держал руку умирающей женщины, пока та не оставила мир живых, сделав это под вечер. Семья Листов горевала, но горе их было не столь сильно, ибо нашли утешение в лице семинариста. Мэри плакала и благодарила его, как если бы он сотворил одно из Христовых чудес и всё повторяла: — «какой хороший молодой священник».       В обитель Аллен вернулся уже под утро, разбитый и усталый, но уверенный. Тот тяжелый день навсегда оставил в нём свой отпечаток, и та благодарность, та надежда с которой на него смотрели, говорила ему больше тысячи слов аббатов из семинарии. Так начался его путь.