Безумец

Дождь барабанит по стеклу, нас встречает пасмурный и родной Питер. В квартире тихо, нас только двое. Двое против всех. И вновь против правил и границ. Семья... такое хорошее и тёплое слово. Но жёсткое и неподъемное, как ты говорил в юности. Нет, не в том смысле, что ты их не любил и сейчас не любишь, но понимал и понимаешь, какая это ответственность. — Сейчас ты пресекаешь все попытки бороться с этим. — Я не хочу. Я жду этого уже много лет. Ты никогда не любил слово «надо», какой-то молодежный панковский протест так и остался в твоей вечно молодой душе. — Это было давно, — меня гложет непонятное сомнение, — да и неправда. Прошло больше семи лет. — Последний раз... Я нависаю над тобой и вот нам снова по двадцать лет. Расцветает на сердце букет... Снова я в своей раскрашенной рубашке, а ты помогаешь мне избавиться от неё. Твои красивые пальцы гуляют по моей шее, затем взвиваются вверх, зарываясь в непослушную светлую шевелюру. Опять карие глаза безмолвно следят за моими голубыми. В них кроется предвкушение и... искренняя тоска, по тому, по ушедшему. Молодость. Завеса прошлого опять исчезает, мы в настоящем. Я в настоящем. Течение времени остановилось. Стена дала трещину, стена непонимания рушится. Как в тот раз, когда наши сердца бились в унисон и каждые промелькнувшие в головах слова читались на лицах друг друга. Эта крепкая п(о)рочная связь. Черт, как много лет прошло, сколько воды утекло. Улыбаешься, как безумец. Счастливый безумец. У нас есть причины для сумасшествия. Чувства. — Все происходит, как тогда... да? — шепотом вопрошаешь ты, на что я только истерично усмехаюсь. Сейчас эмоции переполняют. Сложно что-то сделать, сконцентрироваться. За все эти годы так ничего и не поменялось. В груди неизменно сидит приятная усталость и мимолетная тяжесть – мои чувства открыты для тебя, Мих. Последнюю фразу, наверное, произношу вслух и ощущаю, как глаза закрываются, а сознание начинает плыть. Слишком хорошо, черт подери. Периодически мое сознание одолевают непонятные флешбеки из той старой, позабытой ранней гастрольной жизни. Они как бы накладываются на реальность. В голове такой сумбур... Сейчас передо мной был юный Михаил Горшенёв, который только-только окончил училище и не знал, что за путь его ожидает впереди. Хотя, может, знал... нет, понимал, представлял, осознавал, наверное. Всегда в тебе была какая-то искорка, что вечно заметна среди толпы и самого времени. — Я... не могу сказать тебе, — неожиданно начинаешь, — но я хочу показать, — руки касаются моих плеч и я, ещё юный и тощий, утопаю в твоих объятиях, как жаль, что эти мгновения так болезненны, — то, чем болею. Лишь искренне смеюсь, мой заливистый смех становится причиной беззубой улыбки. Почти детские шалости, миг, где мы вместе и радуемся всему. — Мих... Боже. Бля, все оно... это так сопливо, но, я, пожалуй, стерплю, — почему я постоянно теряю возможность ясно излагать свои мысли в такие моменты? Наверное все дело в литрах пива в нас. — Один раз... Поцелуй, долгий поцелуй, от которого я сильно охуел. Пиздец. В моих глазах явно это читалось: — Ты сейчас похож на... а, ну нахуй, в пизду все, — всегда был таким романтиком, всегда. Ещё поцелуи , потом ещё и ещё, пытаясь идти дальше. — Миха!! Блять, Миха! — пытаюсь вырваться из твоей хватки, но ты прижимаешь меня к себе, как мягкую игрушку. Ребёнок, бля. — Мих... ну ебаный в рот, пусти! Оказавшись в свободном положении – вылетаю из комнаты, пытаясь отдышаться. Охуеть. Позже мы все же добрались до заветных минут близости, которые навсегда изменили нас. Ты, пару лет женатый человек, напившись до неприемлемого состояния, заявляешься ко мне и пытаешься отыметь. На удивление, у тебя получается – я тоже был жутко пьян. Мои чувства к тебе – медленно убивали меня. Секунда – я распят тобою, прижат к стене, ощущая жгучее тепло по всему телу и чужие губы на шее. Двигаемся в сторону спальни моей квартиры... емае, ну и пылюги тут! Я не мог поверить в происходящее, все было таким... эфемерным, что ли. — Андрей... — раздаётся рядом со мной. — Мих? — отрываюсь от изучения твоих невозможных карих глаз. Боже, как я в них влюблён. Это чертовски странно и отчаянно, держать тебя за руку, пытаться понять, какое из чувств внутри доминирует. Любовь или влюблённость? Уверен, таких мыслей в твоей голове даже не возникало. — Че пялишься так долго? — Мне нравятся твои глаза. — Как же это по-бабски звучит. — А, то есть, то что мы делали пару минут назад вопросов у тебя не вызывает? — мне почему-то стало жутко обидно. как баба, ей богу, действительно. — Прости, забыл, что в нашем тандеме ты лирик и поэт, — добрая такая усмешка. Сука... да мы даже без слов все понимали! нам не нужно было настоящих признаний. это была клиника, мы это знали. Наши отношения поначалу убивали в нас здравые ростки благостного спокойствия в душе. Позже все начало восприниматься иначе – оно было само собой разумеющимся, мы не хотели вешать ярлыки на себя, но... через время все оказалось иначе. Чужие руки блуждали по телу, обветренные губы изучали шею. Это было так хорошо... черт! Мы кончили практически одновременно, но ни у кого в этот момент на устах не прозвучало чужого имени, все было – родное. Эту ночь я буду помнить, в первый и последний раз. Я искренне надеялся на это и верил. Жизнь была суровее и диктовала свои правила, о чем я сразу сказал, расставив точки над і. Я был обязан. — Нам стоит забыть происходящее, как сон, Мих, — устало говорю я. — Понимаю, — подаёшь голос ты, звучишь достаточно раздраженно. Мне остаётся только чуть привстать, запутавшись в белесом одеяле. В комнату пробивался лунный свет, озаряя твои безумные карие глаза. Выглядел ты, надо сказать, великолепно. — Я знаю, блять, — внутри меня что-то щёлкает, перестаю думать, лишь выплескиваю эмоции, — я знаю всю эту чушь, ты по бабам и я по бабам. Мы оба не сможем поддерживать это дерьмо и наши жёны, девушки, подруги – то, что будет всегда настоящим. А наши ебаные чувства – только пожирающая изнутри... заебало, понимаешь, Миш? устал я от этой многозначности и хуянности-многогранности... блять, я просто... блять. Парни не плачут, да? Значит, я просто был очень эмоционален. Что-то оборвалось посреди груди, будто бы мне на плечи взвалили тяжкий груз и заставили пробежать марафон. Горечь разрывала глотку, во рту ещё присутствовал вкус железа. Каждый вздох был громкий и тяжелый – я был пиздецки уставший . Пронзительные темные глаза следили все это время и в них не блестело ровным счетом ничего, просто сидела терпкая и невнятная тишина. Руки так близко, так далеко – мы остаёмся одни в этом мире. Лучший друг и лучший друг – конец всему. В тот день ты ничего не ответил на мою тираду, только одарил прощальным судьбоносным взглядом, наспех одевшись, ушёл. Больше никто из нас не трогал эти странные раны. Мы оставались коллегами, приятелями, людьми, которые понимали друг друга с полуслова. наши души тянулись к друг другу, но мы оказались кретинами, что видели жизнь через призму определенных ярлыков и стереотипов. А потом ты как с цепи сорвался, разведённый, не ощущающий тягот брачных уз – вновь оказался рядом со мной в одной койке. — Все происходит, как тогда... да? Молчание – знак согласия. Но я не согласен. — Нет, ничего не будет, как раньше, как тогда, как сейчас. Запоминай эти мгновения – они все, что у нас есть и останется. Затем долгий поцелуй – как обещание. — Дурак. Ох дурак... Меня пробивает на странный смех... в итоге наша эпопея закончилась. Многое стало известно и понятно, все теперь воспринимается по-другому. Каждое 19 июля для меня траурный праздник, когда я вспоминаю обо всем и жалею о чем-то, периодически радуясь, стирая пыль с каких-то событий, что глубоко спрятаны аккуратно на моей полочке. Мы держали судьбу в наших руках, но вместе с тем и спустили её – глупцы, что сказать. Эх... Но сейчас мне кристально чисто ясно, что всей душой я тебя любил и продолжаю любить до сих пор. Прости меня, мой брат, мой лучший друг, моя любовь. Ты моя душа.