Твоё тепло

Кроули лежал на недавно купленном электроковрике, окружённый своими растениями, и пытался согреться. Новомодный предмет человеческого обихода грел тело, но внутри было всё так же холодно, как и все эти тысячелетия. Да, он давно привык к этому внутреннему холоду, это было обычным делом для демона. Но, чёрт возьми, к его несчастью, крылья до сих пор помнили тепло небес; истерзанная, испорченная благодать до сих пор жаждала ласкового ангельского света и тепла. Свернувшись калачиком, Кроули вспоминал горящий взгляд своего ангела. Когда глаза Азирафаэля светились счастьем, добротой и всеобщей любовью, Кроули мог безнаказанно, совершенно незаметно купаться в их тепле. С попытки Рая и Ада их казнить прошло уже несколько месяцев. Азирафаэль не звонил, никак не выходил на контакт и, кажется, вновь забыл об одиноком демоне, погрузившись в свои ангельские дела и старинные книги. Не то чтобы Кроули скучал. Ему просто было очень холодно. А треклятый ковёр не спасал даже на треть. За последние несколько лет, проведённых плечом к плечу с ангелом, Кроули, казалось, согрелся на несколько веков вперёд. Ведь раньше ему хватало даже нескольких мимолётных встреч раз в столетие. А если их оказывалось чуть больше, то внутри ещё долго всё просто горело. Но неожиданно это последнее расставание с Азирафаэлем принесло только больше холода. Теперь он ощущался сильнее и пробирал до самого естества. Кто-то мог бы сказать, что змий, коим и являлся Кроули, должен был быть хладнокровным. Что ему была чужда жажда тепла, но… Кроули, как никто другой, знал: единожды вкусив — не сможешь больше без этого жить. Беспокойные мысли, обычно наполняющие его голову, сегодня не могли найти путь к его сознанию. Потому что всё, о чём он мог думать в этот вечер — это холод и одиночество. Две вещи, сопровождавшие его всю долгую почти вечность его жизни. Даже будучи ангелом он был одинок. Он был другим, и его чурались за это. А когда он пал — почему-то он был в этом уверен — небеса вздохнули свободно, словно освободившись от надоедливой зубной боли. Естественно, в аду никто не стал ему близок. Все они там были мерзкими и холодными, а ему так хотелось тепла. И именно поэтому Кроули тогда впервые заговорил с ангелом. И с тех пор, с той самой первой лучезарной улыбки, подаренной лично ему, он искал этого ангела по всему миру сквозь века. Сталкиваясь будто случайно. Искал его тепла, того самого, которое пронзило его насквозь тогда, на стене, от одного только тёплого взгляда. Искал, боясь стать навязчивым, и оттого находил столь редко. Называл его другом, подшучивал о его всеобъемлющей любви, глубоко внутри мечтая стать тем единственным, кому она будет принадлежать. — Тук-тук, — вдруг раздался голос Азирафаэля, но Кроули, с головой ушедший в воспоминания о нём, даже не сразу сообразил, что этот голос прозвучал в реальности. И только когда ангел вошёл в оранжерею и, видимо, увидел свернувшегося на полу демона, потрясённо прошептав: — Кроули? Того будто резко окатили ледяной водой, и он подскочил со своего места, оказываясь напротив Азирафаэля, в ужасе широко раскрыв глаза и пытаясь сказать хоть что-то членораздельное. — Ази… что… что ты… — Был поблизости и пришёл к мысли, что было бы неплохо вместе отужинать, — всё так же растерянно смотря на демона, проговорил Азирафаэль. И потом, будто бы только сообразив, что он только что увидел, мягко и тепло, как умел только его ангел, спросил: — Почему ты лежал на полу, Кроули? И посмотрел прямо в глаза… посмотрел так, что по телу тут же прокатилась волна долгожданного жара. — Я… просто замёрз. А коврик с подогревом, и я просто… — Кроули прервал поток беспорядочных объяснений, когда понял, что ангел маленькими шажками начал подступать к нему. — Что ты делаешь? — на несколько тонов ниже спросил он. — О. Это… Прошу тебя, позволь мне… — прошептал Азирафаэль, уже подойдя вплотную к демону. — Пожалуйста. — Не… не понимаю, о чём ты. — Сделав шаг назад, Кроули попытался унять разбушевавшееся сердце. — Прошу тебя, мой дорогой, позволь мне согреть тебя. — И, не успев даже договорить, он преодолел последний разделяющий их шаг и очень нежно, аккуратно, будто Кроули был не демоном, а какой-нибудь раритетной старинной книгой в единственном экземпляре, заключил его в объятья. Кроули судорожно выдохнул и прикрыл глаза, запоминая весь спектр испытываемых им сейчас эмоций, каждый оттенок тепла, прокатывающийся по израненной благодати, и каждую точку соприкосновения их человеческих тел. Это было… волнующе. До этого момента ангел касался его катастрофически мало. Каждое, буквально каждое его прикосновение трепетно хранилось в памяти Кроули в специально отведённом месте, охраняемом как зеница ока, куда был закрыт доступ и Раю, и Аду на случай их внезапного вторжения в его голову. И каждое было по особенному важным. В те тихие дни, когда не требовалось никуда бежать, он устраивался поудобней, закрывал глаза и распахивал одну из потаённых дверей сознания. Бережно вытаскивал на свет воспоминание, смакуя каждый миг и чувствуя тепло в том месте, где когда-то — случайно или, может быть, намеренно, но всегда так нежно и легко — его касался ангел. И вот теперь всего этого было так много, Кроули казалось, что он тонет в тепле и задыхается от нежности. Внутри горело всё, и просто неимоверно чесались крылья, тоже желая получить частичку ангельского тепла и света, и Кроули из последних сил сдерживал себя, чтобы не выпустить их на волю. Потому что он не был уверен, что Азирафаэлю это понравится. Касаться чёрных падших крыльев, горевших в пламени искушения… это было бы не тем, что… — Выпусти их, Кроули, — вдруг раздался над ухом голос его ангела, и он вздрогнул от неожиданности. Казалось, будто тот прочёл его мысли, что, конечно, не могло быть правдой, потому что этого можно было ожидать от кого угодно, но только не от его чистого, светлого ангела. — Что? — хрипло переспросил Кроули, боясь услышать ответ, отличный от так непозволительно сильно желаемого. — Отпусти на волю свои крылья, — пояснил Азирафаэль, чуть сдвигая ладони с его спины. С трудом веря в то, что слышит, Кроули осторожно и всё ещё слегка неуверенно расправил их, опасаясь задеть тёмными перьями ангела. Но тот вдруг высвободил свои и без слов и даже самой маленькой заминки накрыл ими крылья демона. Это было… оглушительно. Кроули не смог бы подобрать более подходящего слова. Потому что мир для него вдруг сузился до них двоих, он больше не видел и не слышал абсолютно ничего. Казалось, будто он отрывается от земли и парит в небесах — так давно забытое упоительное чувство. Только даже это не могло сравниться с непередаваемым спектром эмоций, испытываемых им сейчас. Он готов был молиться Богу, Дьяволу, кому угодно, лишь бы это не заканчивалось никогда. Ведь его крыльев… его крыльев никто и никогда не касался. Это было странное, новое и волнующее чувство, ради которого он готов был перевернуть весь мир, лишь бы испытать его ещё раз. Оно пронизывало всё его тело, душу, всю его сущность электрическими разрядами, сворачиваясь в туго натянутую струну где-то в районе солнечного сплетения. Оно будто залечивало горячими нитями истерзанную душу. Но вдруг всё закончилось. Так же резко и внезапно, как и началось. Ангел отпрянул, спрятав свои крылья в мгновение ока, и отвернулся. А Кроули будто выбросили из теплоты и уюта на промозглую сырую землю, и внутри тотчас же будто подул северный ветер, забирая с собой всё тепло. — Азирафаэль… — потерянно произнёс Кроули, даже сам не понимая, что хочет сказать. — Прости меня, — пробормотал тот, опустив голову. — Я действительно сожалею. Я не должен был. — Тебе не за что извиняться, ангел. Это… — холодным тоном ответил Кроули, еле сдерживая бушующую внутри ледяную вьюгу, понимая, что окунись он сейчас в чан со святой водой — и то было бы не настолько больно. — Я всё понимаю. — Ничего ты не понимаешь! — на повышенных тонах выкрикнул Азирафаэль. — Это… — продолжил он уже еле слышно. — Это просто было слишком… — Неприятно… — Интимно! — перебил его ангел, вновь повышая голос. — Ин-ин-тим-но… — заикаясь, повторил Кроули, поражённо уставившись на поникшую спину Азирафаэля. — Я… я не знаю, был ли ты с кем-то настолько близок, — медленно, будто подбирая каждое слово, начал тот. — Скорее всего, конечно, ты же, ты же, ну… — вдруг быстрее заговорил ангел, практически глотая окончания слов. — Я помню, как ты говорил, что у тебя много, ну, много тех, с кем… с кем… что тебе есть, с кем брататься, и… — протараторил он, — но я никогда… никогда ни с кем не сближался настолько, чтобы… — снова перешёл он на чуть слышное бормотание. — Мои крылья… и я… я почувствовал… — Что ты почувствовал? — полушёпотом подтолкнул его к продолжению Кроули. — Будто мириады звёзд зажглись во мне одновременно, ослепляя своим светом и теплом, — будто уйдя в себя пробормотал Азирафаэль, а потом, должно быть, спохватившись, взволнованно продолжил: — Прости, я… не должен был испытывать это к тебе. Это непозволительно. И так стыдно, боже мой. Я не могу… я не должен… я же просто, просто хотел согреть тебя. Тебе нужно было тепло, а я повёл себя как… Слышать такие слова от Азирафаэля было настолько же невероятно, насколько невероятным было бы наблюдать дождь, пошедший снизу-вверх. Попросту нереально. И Кроули боялся поверить своим ушам. Но из недр его тёмной души уже поднималось всеобъемлющее чувство надежды. Он смотрел на вьющиеся светлые кудри ангела и пытался унять нервную дрожь во всём теле. Надо было что-то сказать, но сейчас он не был уверен, что сможет адекватно составить хоть одно предложение, не усугубив тем самым ситуацию. — Тот, мне кажется, Богу подобен, — вдруг неожиданно даже для себя начал Кроули, — кто сидит пред тобой ближе всех. И кто голос твой слушать способен или твой восхитительный смех. У меня же душа так и вспыхнет… — он не был уверен, почему именно эти строки пришли ему сейчас в голову, возможно, потому, что они так точно описывали его состояние. И, начав, он уже не мог остановиться, проговаривая строку за строкой: — На тебя лишь успею взглянуть, как мой голос мгновенно затихнет, и, не в силах сказать что-нибудь, неподвижно язык онемеет, загорится всё тело огнём; всё в глазах у меня потемнеет, а в ушах зазвенит словно гром. Сразу пот заструится обильный, дрожь по телу всему побежит. Я бледней стану травки бессильной: точно смерть предо мною стоит.* — Сапфо, — удивлённо выдохнул Азирафаэль, как только демон замолчал, и быстро, взволнованно к нему обернулся. — Ведь это Сапфо. Но… Не думал, что ты любишь поэзию. — Я… — замялся Кроули. — Я и не люблю. Просто, ну… прочитал это как-то давно… — Он не любил оправдываться. И не то чтобы часто это делал, но сейчас не мог вымолвить и слова, чтобы не начать заикаться, как провинившийся ребёнок. Но и говорить правду об этих стихах было слишком трудно. — Я случайно узнал, что ты ищешь единственную сохранившуюся рукопись Сапфо и Алкея, и… — Так это был ты! — поражённо воскликнул ангел, практически светясь и делая шаг в его сторону. — Ты нашёл её и подбросил на пути моих поисков, чтобы я наткнулся на неё! А я всё думал, как она могла столько времени пролежать в таком месте… Кроули не ответил, просто продолжая смотреть в глаза Азирафаэля, не представляя, что дальше делать. Он практически напрямую признался в чувствах ангелу, и теперь ответ был только за ним. Азирафаэль, будто поняв, что его ждут, пока он разговаривает о древних рукописях, смущённо улыбнулся и даже немного покраснел, тихо проговорив: — Думы и заботы сердце истомили. Что же делать после? — Ты скажи мне, милый.** — Азирафаэль… — выдохнул Кроули и, будто ныряя в воду с головой, преодолел последний разделяющий их шаг и крепко обнял ангела. Так, будто боялся, что тот сейчас растворится или всё же передумает и уйдёт. Азирафаэль мягко обнял его в ответ, утыкаясь носом в шею, и удовлетворённо вздохнул. Кроули, пытаясь унять взбушевавшиеся чувства, слегка отстранился — буквально чтобы заглянуть ангелу в глаза — и, бережно коснувшись кончиками пальцев его щеки, не удержавшись, перевёл взгляд на его губы. — Хочешь меня поцеловать? — мягко прошептал ангел, улыбаясь своей самой светлой и тёплой улыбкой из всех, когда-либо виденных Кроули. — Хочу, — хрипло пробормотал он, так и не отведя взгляд и чувствуя, как внутри всё вновь оттаивает. — Говорят, поцелуй с любимым человеком можно сравнить с… Кроули, не дослушав, поспешно, но очень плавно наклонился вперёд, обрывая речь ангела, но всё равно останавливаясь буквально в паре миллиметров от его губ. И этот последний шаг, оказывается, сделать было чудовищно сложно. Потому что это же его ангел, а он демон. Потому что горячо почитаемый Азирафаэлем Бог этого точно не одобрит, и тогда ангел всё равно от него сбежит. Потому что он наверняка знал о его чувствах все шесть тысяч лет и не мог на них ответить, и вот сейчас почему-то… Да и… Было просто страшно. Потому что слишком долго он желал этого, и оттого будет слишком больно это потерять. И потому что без тепла Азирафаэля — получив его за эти несколько мгновений так много — он теперь просто не сможет. Он просто… Он просто найдёт себе святой воды и утопится в ней. — Милый мой, хватит думать, — вдруг донёсся до него мягкий голос Азирафаэля, и в следующую секунду его губ коснулись сухие, немного обветренные, но такие нежные и тёплые губы его личного ангела. Поцелуй был медленным, неглубоким, таким нежным и тягучим. И первая мысль, посетившая пустую голову Кроули, как только они оторвались друг от друга — все врут. Определённо. Он не дослушал тогда Азирафаэля, пытавшегося сказать, с чем там можно сравнить поцелуй с любимым, но это и не было нужно. Он знал наверняка одно — это всё враньё. Его невозможно сравнить абсолютно ни с чем. Это было несравнимо, непередаваемо, просто невероятно и совершенно незабываемо. Когда Кроули наконец открыл глаза, пред ним предстал самый потрясающий из виденных им образов ангела. Растрёпанный, покрасневший, ослепительно светящийся, с взрывающимися звёздами в глазах, с красными, припухшими и такими манящими губами. И… кажется, совершенно… счастливый. — Ты светишься, — не мог не отметить Кроули, чувствуя, будто и сам начинает светиться изнутри. — Я знаю, — просто ответил Азирафаэль, ослепительно улыбаясь. — И ты, похоже, тоже. Кроули не нашёл, что можно на это ответить. Он просто смотрел на своего ангела, видел в его глазах бесконечность и осознавал, что наконец-то счастлив. Спустя шесть тысяч лет одиночества и холода на земле, после жгучей тоски в Аду и Раю, после мучительной тысячелетней безответной любви — наконец-то счастлив. — Похоже, ты прав, — наконец проговорил он и, снова выпустив крылья, прижался к своему — теперь точно своему — любимому ангелу, обнимая его руками и укрывая крыльями. С замиранием сердца чувствуя, как тот укрывает его своими в ответ.