Мухи в янтаре

Она появляется на пороге его храма как вестница несчастья — или та, кто тянет за собой болезненные изменения. Куай Лянь знает таких людей: они врываются в чужие жизни ненамеренно, сами того зачастую не осознавая, создают хаос, а потом исчезают, чтобы вернуться в самый неподходящий момент, когда их уже перестаешь ждать. Он помнит Джонни Кейджа — пожалуй, помнит слишком хорошо, чтобы обманываться и намеренно не замечать знакомых черт, не столько даже внешних, в его дочери. В ней есть его упорство и упрямство, но нет непоколебимой уверенности в себе; есть чувство собственного достоинства, но нет почти самолюбования. Он помнит Соню — маленькую, но сильную во всех смыслах женщину; несгибаемую и непрошибаемую, пугающую и завораживающую одновременно. Она — всего лишь тень собственных родителей. Тень, которая, несомненно, когда-нибудь его погубит. Джонни может быть чертовски убедителен: как актер, который с экрана вещает о мировой справедливости, но суть от этого не меняется — он произносит идеально заученный текст с листка. Нет, от него не веет фальшью, скорее уж — излишней помпезностью, будто это он делает одолжение, а не просит о нем. Одних его слов недостаточно, чтобы убедить. Но мягкой и, одновременно с тем, бескомпромиссной уверенности Сони Куай Лянь уступает — неохотно, но не собираясь после забирать свои слова назад. Двери храма Лин Куэй теперь открыты для их дочери, клан готов дать ей приют — изломанной, покрытой синяками, ссадинами и ожогами, но не побежденной. Даже еле передвигаясь без чужой поддержки, морщась от боли, она полна самодовольства — только это самодовольство не приносит ей радости, скорее уж точит изнутри. Она смогла победить древнего бога, но теперь не в состоянии самостоятельно ухаживать за собой — менять бинты, промывать раны; не в состоянии идти, куда вздумается, быть, где вздумается, заниматься, чем вздумается. В храме безопасно, и именно поэтому она здесь: на Земле — полная разруха, как и в других мирах, и там некому за ней приглядывать, некому выхаживать, некому защищать. Куай Лянь плохо подходит на роль защитника; на роль пса, призванного охранять — еще хуже. Спустя месяц она восстанавливается достаточно, чтобы возобновить тренировки, но всех сторонится, либо приходя слишком поздно, когда впору уже гасить факелы, либо выбирая места, где ее уединения никто не нарушит — не намеренно, во всяком случае. Среди прочих донесений для грандмастера Лин Куэй есть те, которые касаются гостьи их клана — ничего чрезмерного, в основном информация о ее физическом состоянии и перемещениях по территории. Ее присутствие не приносит проблем или значительных неудобств, но Куай Лянь буквально чувствует чужака в своем доме, и это нервирует. Чаще других мест она предпочитает тренировочную площадку с западной стороны. Отсюда открывается завораживающий вид на горные вершины и тонны снега, в удачные дни можно застать яркий закат, а из-за ограждений здесь редко гуляет пронизывающий ветер. К вечеру площадка пустеет — проходящие обучение воины Лин Куэй расходятся по своим покоям или тратят оставшееся время на помощь женщинам клана. В один из дней Куай Лянь приходит понаблюдать; шагает намеренно шумно, позволяя снегу под ногами скрипеть; с едва заметным удовлетворением отмечает чужую напрягшуюся спину — заметила, — но не удостаивается даже взгляда. Признак ли это доверия или непозволительной расслабленности — не так уж важно. У нее рваные, дерганные движения. Мышцы с непривычки наверняка ноют, отдаются болью резче, чем не до конца излеченные раны. Удары — редкие, буквально вырывающиеся наружу через упражнения и растяжку — выходят смазанными и слабыми. Тело помнит куда лучше, чем голова: через усилия то и дело прорываются когда-то отработанные, вдолбленные, запомнившиеся с потом и кровью движения. Она не просит ни помощи, ни советов — а он приходит не для того, чтобы что-то из этого предлагать. Когда солнце скрывается за вершинами гор, Куай Лянь уходит, оставляя ее в одиночестве; у него еще есть дела — слишком много дел, по правде говоря, чтобы тратить время на бесполезное созерцание чужих попыток вернуться в форму. Сеансы бесполезного созерцания не становятся хоть сколько-нибудь периодическими, но частыми — уж точно. Она будто сама попадается ему на глаза — юркий светлый всполох среди местных воинов. Если раньше ее было не отличить от стен — она таилась, не показывалась на глаза, не привлекала внимания и не мешала, — то теперь стало слишком много. Куай Лянь наблюдает. В некоторой степени подобное его развлекает. Жизнь грандмастера Лин Куэй научила его быть бдительным и рассудительным, мыслить глобально, но он все равно знает, что за столько лет расслабился и растерял многое. Юноша, мстящий за смерть старшего брата, остался далеко позади — и иногда ему не хватает той горячности, толкающей на глупости, делающей в разы смелее; горячности, свойственной молодости и только ей. Она перестает делать вид, что не замечает его взгляда — всегда оборачивается, услышав шаги, и улыбается. Куай Лянь позволяет себе только кивок, изредка — слабую усмешку в ответ. С каждым разом он все больше замечает в ней знакомых черт: упрямство на грани с упертостью; разумная эгоистичность и вместе с ней — озабоченность своей внешностью, болезненная из-за еще не успевших побелеть шрамов; проницательность и при этом — абсолютная слепота в некоторых вещах. Но еще больше в ней незнакомого или столь искаженного, что кажется новым: запрятанной глубоко внутри нежности и мягкости в угоду своим амбициям и стремлениям, которые попросту негде демонстрировать; неуместная смешливость, скрывающаяся под напускной суровостью и серьезностью; почти изжившая себя ранимость. Его привлекает даже чужая слабость и временная беззащитность. Куай Лянь выбрал путь мстителя — или клинка, разящего врагов по указанию, а не из желания крови и жестокости. Он не умеет защищать, только разрушать. Во всяком случае, все, что было лично для него важным, он защитить не сумел. Их разговоры — обрывочны поначалу и тем привлекательны впоследствии. Бессмысленные и осторожные, они крепнут, чтобы потом превратиться в неспешные беседы, за которыми время течет незаметно и так же быстро, как вода — сквозь пальцы. После круг замыкается, и вечера полнятся молчанием, когда легким, а когда — придавливающим к земле не хуже тонн льда. Ставшие так быстро привычными прикосновения то обжигают, то морозят пальцы до онемения. Ее не беспокоит, что это хрупкое равновесие — конечно. Они не могут замереть в одном мгновении, подобно мухам в янтаре, навсегда; как бы этого ни хотелось, им придется двигаться дальше — разными дорогами. Другие люди станут им дороги — другие будут касаться нежно шрамов и помогать залечивать раны. Разные места они назовут домом, и в разной земле им суждено отыскать свой последний приют. Она слишком молода, чтобы тратить время на грусть из-за этого, и Куай Лянь позволяет ей себя одурачить — утянуть в омут; он выплывет — всегда выплывает. То, что потом, с первым вздохом, легкие обожжет холодом, его почти не пугает. Спустя три с лишним месяца приходит время прощания. Небо затянуто молочно-белыми тучами, но нет ни намека на снег или ветер. Тишина прерывается разве что глухими шагами по вычищенной дороге, ведущей к посадочной площадке. — Двери храма Лин Куэй всегда будут открыты для тебя, Кассандра Кейдж. Она улыбается ему в ответ и позволяет себе сжать его ладонь. Даже сквозь плотную ткань перчаток он чувствует ее тепло.