Too late

Я был влюблён в него ещё в школьные годы. Поначалу мы были врагами и часто спорили. Но постепенно, мы начали нормально общаться и стали лучшими друзьями. А затем что-то произошло. Что-то неуловимо изменилось, когда я осознал, кем для меня стал Россия. Я ничем не выказывал своих чувств, продолжая оставаться для него другом не разлей вода. Вернее, выказывал, наверное, чувства, но не открыто и не прямо. Мы никогда не расставались. Он записался на прыжки с парашютом, и я потащился вслед за ним. Он занялся альпинизмом, и я стал убеждать его и себя в том, что мне нравятся горы. Догадывался ли он о моей любви? Наверное, да. Хотел ли меня или жалел и прощал как друга? Теперь я об этом не узнаю уже никогда. Мы не говорили на эту тему. Но нас связывала близость куда более прочная, чем физические отношения. Он всегда чувствовал меня, узнавал моё настроение, находил нужные слова и понимал меня. Россия был для меня родственной душой, и я боялся разрушить эту таинственную незримую связь грубым прикосновением земных желаний. Росс очень любил высоту, а я любил его. Он был вершиной моих мечтаний и моей любви, моим вторым солнцем. В тот день мы поднялись на Эльбрус, на его западную вершину. Россия всегда хотел её покорить. С нами было ещё семеро стран. До наивысшей точки оставалось около ста метров. С этого места подъём становился особенно неудобным, и нам никак не удавалось надёжно зафиксировать необходимые крепления. Следовало остановиться, но Россия неумолимо хотел дойти до конца. Мы застряли на небольшом выступе, представляющем собой что-то вроде небольшой площадки шириной метра в полтора. Погода портилась, ветер стал усиливаться. Вдруг, мой брат Канада, сказал: - Наверное, стоит вернуться. Слишком опасно двигаться дальше. - Не для того я преодолел более пяти тысяч метров, чтобы развернуться и пойти назад. Осталось совсем немного, здесь есть за что уцепиться. Я пойду первым. Россия был смелым и решительным, и я восхищался им, его целеустремленностью, его бесстрашием. Конечно, я решил пойти вслед за ним. Я вовсе не такой смелый, как он, просто не мог отпустить его одного. Его смелости, впрочем, вполне хватало на нас двоих. Канада кивнул и с опаской произнёс: - Смотри, будь осторожен. Если почувствуешь себя неустойчиво, сразу возвращайся. РФ взглянул на говорившего... Решительный, исполненный силы и уверенности взгляд. Красивое одухотворённое лицо. Высокий, статный, словно полубог, он стоял на холодном ветру, и у его ног стелились причудливым изменчивым ковром вечно прекрасные облака. Таким я его запомнил. - Ты со мной? - обратился он ко мне. - Yes, - коротко ответил я. Конечно же, я с тобой. Всегда и везде, ты ведь знаешь. Россия укрепил страховочную систему, тщательно проверил остальное снаряжение и двинулся вперёд. Я последовал за ним, осторожно ступая на покрытую льдом каменистую породу, ища хотя бы маленькую зацепку, но находя её с большим трудом. Я не смотрел вниз. Russia учил меня никогда не оглядываться, видеть перед собой только цель. Я и видел её, но моей целью была вовсе не вершина, а тот, кто к ней так стремился. Росс находился на пару метров выше меня, и я старался не отставать от него. Остальные оставались внизу и наблюдали за нами. Подъём был невероятно долгим и трудным. Наконец, цель была почти достигнута, и мне пришла в голову мысль, что сейчас, находясь на этой головокружительной высоте, возвышающей нас над миром, самое время сказать ему главные слова. Только он и я, и облака, плывущие под нами. Я оторвался от этих мыслей от того, что в лицо мне полетел камень. - Осторожно, держись! Крик России заставил меня очнуться, и в следующий миг его тело со свистом пролетело мимо меня. Крепление сорвалось, когда он достиг самой верхней точки. Я среагировал моментально. Не раздумывая ни секунды, я кинулся вслед за ним в пропасть, попытавшись схватить его за вытянутую руку. Наши пальцы разделял какой-то сантиметр. Наши глаза встретились в последний раз, а через несколько мгновений сантиметр превратился в сотни бесконечных метров, и силуэт любимого поглотили туманные облака. Моего России не стало. А вместе с ним не стало и части меня. Моей лучшей части. Предательская верёвка зацепилась мне за ногу и не позволила устремиться следом за самым дорогим для меня на свете. Бессмысленное спасение, обрекающее на теперь бессмысленную жизнь... Ему, наверное, было больно, когда он разбивался об острые камни. Но мне в этот миг было гораздо больнее. Я вдруг ощутил себя одиноким на этой вершине, во внезапно опустевшем мире. Вглядываясь в облака, я хотел разглядеть его взмывающую к небесам душу. Зачем теперь жить? И как жить? Этого я не знал. Одно знал точно: никогда больше я не поднимусь на такую высоту.