Ты хрустишь, когда мы трахаемся

Дружба с Рыжим — игра в догонялки. Тянь покрепче сжимает кулаки и тихонько вдыхает: вся одежда Рыжего пахнет этим чёртовым тайдом, который его мама берёт по дешёвке. — Привет. Голос скрипит пенопластом: — Смени ёбаный рингтон или ставь мобилу на вибрацию, если не слышишь нихуя, а. — Так ты звонил? — слабо улыбается Тянь, прислоняясь виском к дверному косяку. — Случайно набрал, — грызётся он. Взгляд Шаня — тошнотворное месиво из желания исчезнуть, убить Тяня и вбиться ртом в его рот. О, этот взгляд. Как ствол, что направлен в лицо. Он чудовищный, без малейшей тени нежности, переполненный иллюзорным ультранасилием над собой. Как сильно Шань сдавил себе горло, чтобы прийти сюда? Прийти таким: с глазами пса и отвагой котёнка. Пугало, набитое мясом и соломой, беспомощно проезжающееся этим взглядом по ширинке Тяня. Он стоит так тихо, что воробьи на улице без испуга могут клевать созвездия родинок на его руках и шее. Он в мятой футболке. А Тянь прекрасно знает, что она из мягкого хлопка и на ощупь приятная. Словно шёрстка, или около того. — И чё пялишься? — Вообще-то ты завалился ко мне. Почему ты постоянно нарываешься на драку? — Отвянь. — Сам ты вялый. Как дрянь. — Дурак. Подоконник весь в мёртвых комарах, Тяню неохота даже протирать пыль, и в студии витает густой запах одиночества. — Мой кот сдох вчера. — Да-а, они так делают. Ты бы обувь снял, влом мыть всё. И как звали? — Орёл, но звали пидорёл. — Иди сюда, ну. У Рыжего всегда горячие лапы. Тянь кожей чувствует его жар (адское пекло вишнёвых ушей), пока отсасывает, пока царапает его бёдра. Кажется, его кровь тоже смешалась со стиральным порошком. Плоть отбелена тайдом, зубы — колгейтом, а в животе всё равно всякая гадость. Вроде: неужели нет ничего нежнее, чем его волосы? Ага, кроме моего желудка. Или: уж теперь-то мне придётся стащить любимую футболку рыжика. И: его рёбра когда-нибудь разрежут меня. — Цзянь брекеты поставил. Видел? — Не успел, — бросает Тянь, опрокидывая Рыжего на кровать. — Потом. Всё потом. На нём опять корявые сливовые синяки, а под затылком можно нащупать шрамик. Кирпичом долбили, что ли? Тянь не знает, как прощать за такое, но он снова прощает, зализывает раны и целует в гематомы. Не хочет жить нормально — похуй, идём без остановок дальше. Вздувшиеся укусы разодраны на коленках, грудь вся в сетке ссадин. Вечная бойня на его теле — отпечаток улиц и подпольных драк. Идиот же. Грохнут однажды, а кости скормят собакам, и с Мо Гуань Шанем будет покончено, а через день его место займёт такой же отбитый хулиган. — Отпусти мою руку. — Обойдёшься. — Да чё сжимаешь так? Расслабь хоть. — Нет. Тянь скользит под ремень своих джинсов, торопливо раздеваясь. Рыжий горит весь, давая фору любой лихорадке: его волосы липнут к шее, к Тяню, к грёбаной хлопковой футболке. Разлом в груди Тяня по форме напоминает мутировавшего гризли. На Рыжем не шибко много живых мест; тех, до которых можно касаться без страха причинить боль. А Тяню плевать, он трогает его всего. Сам виноват: нехуй костяшками махать и зарабатывать по печени, когда в студии обитает проголодавшийся зверь. — Терпеть не могу это место. Эту студию. — Охотно верю. Поцелуй-укус в засос на шее. Рыжий, едва не застонав, барахлит бессмысленное: — Чем вдохновлялись люди, когда строили эту хуйню? Моим холодильником? — Обычно из тебя слова не вытянешь. — Завались. — А ты только не затыкайся. Лава смешивается с порошком, создавая дисбаланс в мире и на кровати. Зайцы так не трахаются. Тянь хочет любить Рыжего, любить настолько сильно, чтобы довести до кипения и полного уничтожения всех вселенных, какие существуют. Стереть его, перекусить напополам пульс, затискать до кровоточащих дыр, сдавить в руках как тёплое туловище, так и сердце. Но пока он начнёт с члена. В его черепе жужжит газонокосилка. Под языком пульсируют вязкие слова, за которые он, вероятно, отгребёт от Рыжего. Он передавливает их жгутом, пуская по вене безнадёжность. Выпотрошенный нестабильностью из-за присутствия Рыжего, Тянь шарится по его коже, считает родинки, прикусывает патлы на макушке. Он рядом, вот здесь, под ним: злой и ранимый, боящийся жить обычно, как адекватный человек. Пережёванный тупостью мира, задыхающийся в гнили, со стояком и блестящим от пота лицом. Нет в нём ничего особенного, абсолютно нихуя, и от осознания этой мелочи на душе цветёт крошечная выпуклая радуга, а в зубах лопается ядовитый ликорис. Рукой Тянь сдавливает член Рыжего, наваливаясь сверху, прилипая к его спине. Не отодрать. Нет, жёстко дерёт тут только он сам, оттачивая дыхалку и сдерживая порыв разодрать Рыжего. На тяжело вздымающихся боках горят полосы от его ногтей, напоминая рождественские гирлянды. Все лампочки треснули, остались лишь красно-рубиновые, самые яркие, вот-вот закровоточат. Позвоночник у Рыжего тоже красивый. Тоже. Неровный изгиб, вопящий об искривлении из-за позы сутулой псины и тотальной нагрузки, режет ладонь, пока Тянь судорожно гладит спину. Густые пятна выглядят сочными, он так бы и откусил кусочек. Тянь прислоняется ртом к выпирающим квадратикам позвонков, игнорирует несдержанную ругань, что доносится снизу. Целует, прикусывая. Такие, как Шань, в какой-то момент уходят навсегда. Просто исчезают волшебными кроликами из цилиндра, и неясно совсем, то ли удачный трюк, то ли тупо фатально-летальная ошибка фокусника. Таких прибивают гвоздями к дому — или к человеку. Тянь не пожалел бы ни одного клочка своей плоти. Но он знает заранее, что не поможет, незачем даже пытаться. И… матерь божья: Рыжий вновь почти что отрубается. Тянь давит на плечи, прижимая к постели, прислоняясь, вбивая и выбивая всю дурь в его башке. Каждая проблема на миг расползается в предэякуляте. Есть только сексуальная разрядка, трупы комаров, намагниченные синяки, укусы, хриплое 'блядь' и сперма. А бонусом — футболка из мягкого хлопка. Он хочет трахаться с ним до конца жизни. Трахаться, пока дети под окнами кричат и играют в 'наруто'. Пока мама Рыжего пьёт чай, разгадывая кроссворд, пока учитель вновь выводит плохую отметку у фамилии Мо, а Хэ Чэн совершает крупную сделку. Трахаться в его студии, в комнате Шаня, в туалете, за забором, в машине. Ну или пока Шань не заскрипит голосом: теперь отвали от меня, мудло. А Тянь хуже жвачки на подошве, хуже всякой липучки, отвратительнее ёбаного тамагочи; он хочет узнать, что Шань по утрам набирает воду в стакан, чтобы прополоскать рот и смыть пасту. Увидеть, как делает сэндвичи, зевая, задирая кулаком майку, раздирая укусы от москитов. Как отжимается и завязывает шнурки на кроссовках, чтобы понестись до школы или подработки. — Ты каждый раз уходишь. Останься хотя бы сегодня. Не беги, Шань. Пожалуйста. Рыжий дарит ему запах закатывающихся глаз и тайда, полудохлый вдох (как будто клён шумит). Плотно прикрывает дверь. И, конечно, не остаётся. В другой раз. Сдохни и подавись своим 'пожалуйста'.