Фортуна

Возможно, в тот вечер Антон бы не хотел ничего менять. Обычная пятница, время на часах — половина девятого. Антон выходит из квартиры, на улицу, где моросит сентябрьский дождь, и сразу же сворачивает налево — уже по привычке, к бару. В этой стороне у него и работа, и развлекуха на выходные, и дом Димы, к которому он как раз идет. Это уже давнишняя традиция — вот так встречаться раз в месяц, где-то после работы, когда отпускаешь все загоняющие мысли в дальнее плавание и когда даешь себе небольшую возможность расслабиться. Это обычная пятница, но сегодня в ней есть кое-что… особенное. Дима встречает его на пороге дома, пропускает внутрь, уже начинает рассказывать какую-то историю, связанную с работой, но Антон практически сразу выбрасывает ее из головы — хотя бы потому, что в этот вечер он окончательно отключается от внешнего мира. Его уже так достала рутина, что раз в месяц он может себе это позволить. Существует только эта квартира, только друзья и… два незнакомых лица. Дима говорит: «Это Сережа, а это — Арсений, принимаем их в нашу команду». Антон улыбается каждому, потому что надо, да и не хочется перед Димкой попадать впросак своим унылым настроением, пожимает им руки и задней мыслью подмечает, что у Арсения слишком цепкая хватка ладони. И все. В этот момент Антон теряет связь с реальностью, вырубает все рычаги и уходит в этот вечер с головой — играет в приставку, разговаривает буквально ни о чем с каждым, пьет пиво и несколько раз курит на балконе, параллельно слушая, как девчонки в комнате пытаются утащить парней танцевать. Возможно, это и есть конец спокойствия. Антон возвращается в комнату, хлопает по плечу кого-то из ребят, а затем непроизвольно вскидывает взгляд на центр комнаты. Внутри все стягивается в беспокойный ком, а затем пылью рассеивается где-то внизу, под ребрами. Антон вообще не смотрел на Арсения в этот вечер. Потому что ему плевать: кто он там и что он там. Серьезно. Вообще дела нет. Просто новые лица. Но что-то… ломается. Потому что после момента, когда Антон увидел его танцующим, скорее просто дергающимся под музыку в компании друзей-коллег Антона, в голове что-то хрустнуло. Как дощечка. Раз — и на две половинки. Он не может отвести от него взгляд, это похоже на помутнение, какое-то колдовство над разумом, потому что все внимание — во всех смыслах — отдается этому человеку, которого Антон в буквальном смысле видит впервые. Антон вообще не хотел смотреть на Арсения. Потому что это же… Антон не влюбляется. Он не любит влюбляться. Это чувство обреченности, чувство потонувшего в ком-то сердца никогда к добру не приводит — только душит невидимыми руками, все сильнее и сильнее, даже когда внутри просто-напросто пустота. Ни одного чувства. Антон не видит смысла во всем этом. Или видит. Боится. Бесится. Антон не влюбляется. Будто из пепла восставшее в груди ощущение, когда он смотрит на Арсения, совсем на это не похоже. Это действительно помутнение — когда перед глазами серая дымка, мешающая мыслить четко, без запинок и тормозов. Как мутный объектив камеры. Арсений даже не смотрит на него ни разу за этот вечер — мелькает мимо звездой сияющей, болтает со многими, улыбается ярко, отчего Антона в буквальном смысле слепит, но: он не отворачивается. Хороший он, Арсений, наверно. Антон не знает. И навряд ли хочет знать. За столом Антон чувствует себя скованно, как-то совсем не так, как раньше, — в прошлые встречи, особенно в августовскую, когда его было слышно отовсюду. Рядом сидит Дима, с другой стороны — Оксана, и вроде все как всегда, та же музыка, те же истории за столом, да даже сидят все практически так же, но вот кое-что незаметно и слишком неожиданно меняется. Напротив Антона садится Арсений — все еще улыбающийся, болтающий с кем-то из ребят. Антон старается не смотреть на него, это ведь… слишком. Так ведь? Он берет в руки вилку, накладывает себе салат, стараясь не подавать виду, что у него что-то когтями скребется по ребрам, что что-то досадно ноет, просит о чем-то, что не имеет названия, какой-то формы. Все движения дерганые, спина до неприятного натянута в напряжении. Через минут пятнадцать Антон доедает салат и скучающим взглядом осматривает все вокруг так, будто никогда не видел. Его огонек, обычно зажигающийся раз в месяц на этих встречах, сегодня его подводит. Арсений в какой-то момент поворачивается к нему, протягивает ладонь и говорит с улыбкой в голосе: — Давай еще раз руки пожмем друг другу. Чтобы по-нормальному поздороваться. Удивление Антона, кажется, передается воздушно-капельным, потому что Арсений тут же копирует его выражение лица: чуть приподнимает брови, морщит нос и поджимает губы, но улыбка, скрывающаяся в самом уголке, говорит о том, что Арсений над ним смеется, но беззлобно совсем, по-дружески. Антон медленно опускает вилку, которую до этого сжимал в ладони, на стол, расслабляет лицо, до этого будто скованное медицинскими зажимами, и протягивает руку в ответ. Никто не обращает на них внимания. — А ты чего тихий такой? Антон хмурится еще сильнее, сжимает чужую ладонь крепче, чем в первый раз, и ощутимее, чем никогда. На него продолжают смотреть со скрытой на лице улыбкой — черт, это так странно, но Арсений действительно смотрит на него вот так. А почему Антон такой тихий? Знал бы я ответ — руку бы тебе второй раз не пожимал, напротив не-специально не садился. Да и не хочет он знать — рыться в собственном дерьме ему никогда не нравилось. Кожа пальцев белеет, когда Арсений сжимает ладонь еще раз — зачем-то, без особой на то причины, просто стискивает, а затем отпускает. И взгляд тоже уводит в сторону. Поправляет футболку, прикусывает нижнюю губу. Резко вскидывает голову одновременно с выдохом, сорвавшимся с губ Антона. Думает, наверно, почему Антон все еще смотрит. Знал бы я, — думает Антон, — тебе бы точно не сказал. Антон выходит из-за стола вторым — за Арсением, который, внезапно подскочив, отлучился в ванную «умыться». Из ребят на него смотрит только лишь Дима, с заметной морщинкой между бровей спрашивая, все ли нормально. Антон не уверен, но он быстро кивает и вылетает из комнаты, чувствуя накатившую, как вечерний прибой, тяжесть в ногах и голове. В коридоре не горит свет. Только лишь одна полоска желтого цвета льется из-под двери ванной. Антон чувствует, как шарахает в его голову давление, мысли становятся медленными, неуловимыми — каждая вырывается из пальцев как бесформенная световая сфера. Он выдыхает, вытаскивает руки из карманов, думая, что это как-то ему поможет, и делает небольшой шаг вперед. Арсений не смотрел на него первый час. А во второй успел вытащить из него все, что только можно, одним взглядом, буравчиком касающимся то лица, то рук, проезжающихся по краю стола. Через полчаса он добрался до его ног своими — иногда касался, чуть вел выше, а затем убирал их вовсе и вел себя так, будто не творит чертовщину с Антоном под столом. Возможно, они к чему-то идут, пришли, пойдут — черт знает. Это как фортуна — повезет или нет. Пальцы, сталкивающиеся с дверью, звучат глухо. А щелчок открывающейся двери — громко. Наверно, только в голове Антона. В ванной капает вода — это первое, что замечает Антон, когда заходит внутрь и закрывает за собой дверь. На периферии слуха он отмечает звук отодвигающихся стульев, повышающиеся интонации голосов и заигравшую внезапно музыку. Как вовремя. Всем, кажется, плевать, что двое ушли из-за стола в одном направлении — в ванную, которая с легкостью закрывается с поворотом металлической защелки. Арсений смотрит куда-то в потолок — это второе, что замечает Антон. Он будто специально делает вид, что он совершенно не заинтересован, он вновь играется с ним — как тогда… со вторым рукопожатием. И взглядом исподлобья, которым добивал Антона весь вечер. Ровно до момента, пока не взглянул еще разок, вкрадчиво, с переливчатым блеском на глубине глаз, а затем не скрылся в коридоре. Здесь. В небольшой ванной, в которой Антон не раз ночевал после особо веселых вечеров, которая стала его личной комнатой в этой квартире. — А я знал, — шепчет Арсений, и Антон чувствует улыбку на его губах. — Хочешь пососаться со мной? — Не хочу, — морщится Антон, но в противовес собственным словам вталкивает Арсения внутрь, прямо к пустому месту между раковиной и стиральной машинкой. Прижимает его к стене. Не может позволить закрыть себе глаза ни на одну секунду — все смотрит в чужое лицо, на изогнутые губы, на тени, падающие на скулы, и калейдоскопом меняющиеся эмоции в светло-голубых — охренеть — глазах. Под кожей шелковыми лентами проскальзывает что-то легкое, хрупкое, доводящее до грани прямо тут — посреди закрытой на защелку ванной, во мраке, напротив замершего Арсения. Антон тянется к его губам, чтобы коснуться их хоть на одну секунду, но тут же отодвигается — его будто обжигает горячий пар, рассеивающийся в его голове. Арсений наблюдает за ним из-под ресниц, с чуть опущенной головой и сжатыми вокруг руки Антона пальцами. Легко поглаживает кожу — будто успокаивая, но не понятно для чего. Царапает ногтем, делает незаметное движение вбок, зачем-то проводит рукой по раковине, а затем касается пальцем щеки Антона — в буквальном смысле ошпаривая Антона собранными холодными каплями. — Все еще не хочешь? — говорит Арсений, специально растягивая гласные на последнем слове. Его голос врезается в разум подобно дождю в открытое окно. — Ты серьезно? — хрипит Антон и невольно отодвигается, но не настолько, чтобы не чувствовать легкий запах, исходящий от Арсения. — Перепих без причины? — Я думал, я тебе понравился. Антон удивленно замирает напротив Арсения, внутри у него что-то переворачивается от этой искренности, поселившейся в чужих глазах. Даже в темноте ванной комнаты они светились, Антон не мог перестать смотреть в них, чувствуя, как ухает сердце глубоко вниз, под ребра — и ниже. Он нелепо топчется на месте, опускает голову и кусает нижнюю губу, не зная, что на это ответить. Только мычит что-то, пока Арсений смотрит в его лоб. — Мне уйти?.. — шелестит Арсений, в его голосе звучит едва скрытая горечь. Антон боится поддаться этой печали — он всегда был хорошо восприимчив к чужим чувствам, но, к сожалению, не к своим, и это его всегда угнетало. Антон, все еще не отодвигаясь и не отпуская чужого плеча, говорит: — Как хочешь. Я сам не знаю, зачем вообще пошел за тобой. Арсения эти слова трогают: он весь невольно закрывается, будто выставляет ранее спрятанный внутри блок, отпускает Антона и поджимает губы. Будто стыдится всех своих слов, сказанных ранее в каком-то помутнении, и вот здесь Антон его прекрасно понимает — если бы у него была адекватность, он бы сюда никогда не сунулся, зная, как тяжело переживает любые чувства, будь то хорошие или плохие. — Эм-м, — Арсений прикусывает губу. — Прости за эти мои… «пососаться». Глупость какая-то. Антон, ощутив, как рассасывается ком напряжения в груди, давит из себя не понятную никому улыбку и разжимает пальцы — только через полминуты он понимает, что Арсений уже отошел от него и стоит где-то между ванной и выходом из комнаты. До слуха доносится громкая музыка и крики — видимо, кто-то все-таки предложил поиграть в твистер. Сам Антон уже хочет уйти домой, и ему так наплевать, что прошло всего-то часа два-три с его прихода: сейчас все, о чем он мечтает, это кровать и сон до завтрашнего утра, а желательно сразу до следующей жизни. — Слушай... почему ты пожал мне во второй раз руку? — А-а, это просто так. Захотелось еще раз твои кольца пощупать. Все-таки… этот Арсений очень странный. Потрогать кольца, «пососаться», «я тебе понравился». Определенно. Такие люди вписываются в круг общения Антона нелегко, он даже не надеется, что они подружатся, но Арсений, кажется, считает, что такая «забавная» ситуация должна стать хорошим началом крепкой дружбы — Антон видит это на его лице, в смущенной улыбке, когда он сует ему листочек, на котором начиркан скачущими цифрами номер. Антон чувствует что-то странное, когда забирает эту бумажку, сует ее в задний карман джинсов и, поджав губы, кивает, тут же уходя обратно в зал. Через звук громкой музыки он слышит, как шагает за ним Арсений, а затем тот встает рядом, и они синхронно оглядывают комнату, где каждый занят чем угодно, но только не твистером, который разложен напротив телевизора. Навязчивая мысль, что Антон хочет просто свалиться в кровать, бьется по черепной коробке, и Антон прикрывает глаза, чтобы расслабиться и словно в бессознательном состоянии случайно коснуться пальцами руки Арсения — и вздрогнуть от легких мурашек около лопаток. Он не хочет на него смотреть. А еще думать о том, почему он сперва «заманил» — очень странное слово для такой ситуации, так как Антон пошел туда сам, — а после извинился за столь бурный порыв и, наверное, за все остальное одновременно — и за долгие взоры, и за те касания под столом. Вообще, за все внимание, за второе рукопожатие. Это видно по его взгляду, которым он то и дело касается Антона, сидящего на диване, в то время как сам Арсений стоит у балкона с Оксаной. Антон не понимает вообще, что значит еще что-то, скрытое туманом где-то на дне его глаз. То ли то самое сожаление за сегодняшнее, то ли… чертовщина какая-то, больше Антон не знает. Стоит ему только подумать, что, может, номер Арсения стоит сохранить — нет, ну а вдруг, — как низ живота захлестывает паника, но не она совсем. Это словно пустота, цепляющая сначала один нерв, затем второй, а после вовсе подбирающаяся к самому сокровенному — к сердцу, окутанному броней. И Антон сидит, не понимая, где находится, что вокруг происходит и что его окружает. Антон всегда плохо разбирался в чувствах. Это его собственный мир, «зона комфорта», которую он не расширяет. И не позволяет никому в нее зайти. Арсений вновь смотрит на него. Его глаза по-особенному блестят. Антон отводит взгляд. Он все еще не хочет ничего менять.

Х

За дверью кабинки журчит вода: кто-то, видимо, зашел помыть руки или «проветриться» от шума и скопища тел в клубе. По лбу стекают реки и океаны пота, Арсений вытирает капли пальцами и об штаны — хотя бы потому, что бумаги здесь нет. Сердце молотом клокочет в груди, громко и сильно, создавая трещинки на ребрах и практически их выбивая: по крайней мере чувствуется это примерно так. Арсений поднимает ладони перед лицом и почему-то задерживается взглядом на каждой переплетающейся нити на коже: вот линия сердца, ветвящаяся в каждом миллиметре, а здесь, чуть ниже, — линия головы, едва видимая и будто нарочно увядающая, из-за чего с губ срывается смешок, и тут же, но чуть сбоку, — кривая линия жизни. Глаза отслеживают витиеватую ниточку, не длинную и не короткую, обычную. Арсений понимает, что в это верить нельзя, он к хиромантии относится так же, как и к сверхъестественному — может правда, а может и нет, поэтому он не копает глубоко, а поднимается и открывает дверь. Он старается не думать о том, о чем думал, пока сидел в зале, а потом шел сюда, потому что это, во-первых, бессмысленно, а во-вторых, не стоит его внимания — ну мало ли какой-то Антон, которого Арсений знает от силы часа три и с которым их связывает темная ванная и негромкое «прости», пришел с девушкой и вел себя совсем не так, как в день их знакомства месяц назад. Тогда он выглядел усталым человеком, не переносящим жизнь и утомленным скопищем людей, а сегодня он просто ослепляет. Арсений это понял на третьей минуте после его прихода в компании девушки. Она вела себя легко, познакомилась практически со всеми, с Арсением в том числе. — Вау, какие у тебя глаза, прям небо какое-то, — восхищенно выдала она и смущенно улыбнулась. Арсений глянул тогда на Антона, и это была самая неловкая и нелепая вещь, что он делал, потому что Антон тоже смотрел на него. Арсений буквально видел, как у него в радужках будто слайдами пролетают моменты того вечера, от этого хотелось заскулить и до отрезвляющей боли укусить себя за губу. Кажется, она сказала всем свое имя на второй минуте, но Арсений уже хмуро, сам не понимая отчего, смотрел себе в колени и не моргал так долго, что перед глазами появились круги, напоминающие клубы сигаретного дыма. А про первую минуту Арсений просто пытается не вспоминать — когда Антон, чуть опоздав, подошел к их месту в баре в сопровождении девушки, у Арсения перед лицом пронеслась ревностная, совсем ненужная волна, от которой он чуть не грохнулся с дивана. Теперь Антон сидел напротив него, иногда перекидывался словами с подругой-без-имени и совсем не смотрел на Арсения. Практически как и в первую встречу. Не зря он подумал тогда, когда вышел из подъезда и направился домой, что тот вечер стоит забыть как можно скорее — и был прав. Потому что теперь больно. — …не могу поп, — распинается Сережа, сидя на самом крайнем месте и едва удерживая в руках стакан с каким-то бухлом, Арсений даже не хочет знать, — такая отвратная, бессмысленная, а-а, я просто готов застрелиться.  — Не каждая же такая, — осторожным голосом, будто усмиряет яростного зверя, говорит Антон, и от его улыбки рябит в глазах. Арсений тут же отворачивается и смотрит на стену, где даже во мраке виднеются вмятины и тонкие трещины. Забавно. — У всех разные вкусы, вон, например, мне не нравится классика, а кому-нибудь она заходит и этот кто-то готов ее часами в наушниках и без слушать. Кто-то за столом смеется, улыбается и поднимает бокалы, думая, что это звучит как достойный тост, Антон тоже смеется, но его взгляд все такой же серьезный — он будто вытягивает из себя этот наигранный смех, вытаскивает, как застрявшую в коже занозу — но даже без шипения сквозь зубы, даже без царапины. Арсений смотрит на него внимательно, словно впервые увидев, изучая и пытаясь понять, что же он за человек такой — сперва улыбается, а потом словно уходит в себя и не хочет выходить. Когда у него появилась девушка? Антон не говорил о ней тогда, в темном уголке ванной, и тогда, когда Арсений дал ему свой номер на какой-то потертой бумажке — кажется, это был потерянный в кармане чек из магазина. Была ли эта девушка месяц назад или появилась накануне? Влюблен ли в нее Антон или… Или это Арсения не касается. Совсем. Почему он думает об этом сейчас? Он знает. Он знал это еще тогда, когда ютился с Антоном в одной комнатке, когда поглядывал на него, сидя, как и сейчас, напротив, пытался хотя бы как-то поговорить, использовал нелепые ходы, не понимая, почему не может отстать от человека. Он знал, делая вид, что не понимает, но подсознательно осознавая, что же так тянет внутри — и это сердце. Прятаться от Антона в туалете, за тонкой дверцей, в темноте клуба и за числами календаря — так похоже на Арсения на самом деле, что хочется иронично улыбнуться и по-детски скрыться где-нибудь так, чтобы тебя никто не нашел. Но тебя, кажется, даже и не ищут — вот отчего обидно. И больно. Потому что человеку — Антону — нет до него дела. — Арсений, а какая тебе музыка нравится? — с мягкой улыбкой спрашивает его девушка, у которой все еще нет имени, и Арсений, повернувшись, тут же улавливает движение рядом с ней — Антон смотрит прямо на него. — Наверное, что-то туц-туц, клубное, да? Арсений загибает пальцы под столом, стараясь усмирить дыхание снаружи и сердцебиение внутри, и растягивает губы в улыбке. Наигранной. Качает головой. — Нет, — тянет он, чувствует, как Антон буквально разъедает взглядом его кожу подобно кислоте. — Я предпочитаю классику. И практически с эгоистичным удовольствием наблюдает, как щурится и прикусывает нижнюю губу Антон. Арсений готов поклясться, что в следующую секунду у них с Антоном на двоих что-то щелкнуло — надломилось — в сердце.

Х

Арсений стоит на балконе в черной джинсовке, черных штанах и с черными часами на запястье. Его взгляд чистый, прямой, не скошенный, хотя он казался Антону захмелевшим несколько часов назад. Они снова в этой квартире — и снова наедине. — Я думал, есть традиция, что каждая встреча проходит у Димы. Но в октябре… — У Димы травили тараканов. — А. — Б. Арсений качает головой, отворачивается и смотрит куда-то вниз — то ли на парковку перед домом, то ли просто делает вид, что смотрит туда. Антон достает сигарету и прикуривает. Не знает, стоит ли предлагать Арсению, потому что он не выглядит как курящий человек, но Антон тут же отметает эту мысль из головы — он давно понял, что люди не такие, какими выглядят снаружи. Холодный ветер касается лица, и Антон зарывается в куртку. Он не знает, почему Арсений только в одной джинсовке — на улице почти под минус уже, а он даже не сходил в коридор, чтобы взять пальто. Ну или в-чем-он-там-пришел, Антон же не смотрел из гостиной, чуть ли шею не сломав. Конечно нет. От него пахнет каким-то обычным мужским парфюмом, Антон невольно задерживает дыхание, словно пытается впитать в себя этот аромат до самых кончиков пальцев. Он все еще успешно делает вид, что не хочет на него смотреть, не хочет с ним говорить, но сбившийся ритм сердца в груди говорит совершенно об обратном, и Антон чуть ли не задыхается от дыма, размышляя обо всем этом. Он все еще не хочет влюбляться. Тем более в Арсения. — И где твоя… — Не моя она, — морщится Антон и делает затяжку, дергая в раздражении плечом. — Тебе-то что? — Ничего. Арсений все еще не повернулся к нему, поэтому Антон невозмутимо может курить и разглядывать его затылок и подрагивающие от ветра плечи. Вот же странный придурок. Кто вообще выходит на балкон в одной наверняка не теплой джинсовке в ноябре? Если, конечно, ты не хронический курильщик, которому что жара, что холод — лишь бы сигаретку скурить. Но Арсений вроде таким не был. Антон вновь возвращается к тому, что он странный придурок. А еще… почему он спрашивает об Ире? Какого хрена его это волнует? Арсений внезапно подтягивается, и Антон непроизвольно опускает взгляд, будто не смотрел, и натыкается на приоткрывшуюся линию живота. Внутри что-то на секунду екает, и он в беспамятстве снова тянет сигарету ко рту, понимая, что, кажется, по полной вляпался. Он вспоминает извиняющийся взгляд Арсения и его «пососаться». Сердце еще раз екает внутри. Где-то через пару секунд он осознает, что остался один, — Арсений хлопнул дверью балкона и свалил в комнату. Антон не хочет признаваться себе в том, что ему даже стало грустно от этого — не то чтобы он не может докурить в одиночестве, но… хотелось, чтобы кто-то был. Кто-то конкретный. — Я ходил за курткой, — звучит голос за спиной, и Антон вздрагивает, тут же оборачиваясь. Арсений смотрит ему в глаза. Черт. — Я уже думал, что ты так прямо и пришел. — А хотел, кстати. Антон чувствует, как на губы рвется улыбка, поэтому подносит к губам сигарету еще раз. Навряд ли они спасут его в следующий раз — он уже почти скурил ее до фильтра. Арсений почему-то выглядит иначе, чем в их первые встречи. Отстраненный какой-то, что ли. Словно не хочет с ним находиться, но продолжает стоять здесь так, будто его заставляют. Антона это не трогает, конечно, не трогает. Ему вообще наплевать, да. В ушах что-то гудит: наверное, сошедшие с ума мысли. Странно было чувствовать такое спокойствие впервые за несколько месяцев и разделять его с человеком, с которым он чуть ли не пососался в ванной этой же квартиры. Странно. На язык рвется желание что-то сказать, поэтому, когда Антон докуривает, он опирается спиной на стену и вновь смотрит на Арсения, уже практически собрав что-то, что вертится на языке, в нормальное начало диалога, но вырывается только это: — Классика, значит. Арсений чуть поворачивает голову в его сторону — смотрит с легким прищуром, выдыхает сквозь неплотно сжатые губы белесый, отливающий серебром пар, а затем слегка-слегка улыбается. Так, словно его разум на мгновение улетает из этого холодного и неприветливого осеннего города куда-то далеко — в страну радужных пони, черт побери. Антон фыркает, а Арсений отвечает: — Классика. Ты прав. — Неужели ты серьезно… слушаешь ее всегда? Музыка начинает играть громче. Как тогда. Антон ежится и наконец выбрасывает сигарету в пепельницу, стоящую на пыльном подоконнике. — Нет, нет. По настроению. М-м, знаешь… я действительно слушаю что-то «клубное», — он морщится и отворачивается от Антона. Взгляд его останавливается на горящих окнах дома напротив. Антон почему-то задерживает дыхание. — Как твоя… ну, подруга сказала. Тогда захотелось выделиться. Антон продолжает смотреть на него не отрываясь. Кажется, у него скоро начнет дергаться глаз — и сердце, практически сдвинувшееся с мертвой точки. Он выдавливает из себя это голосом, упавшим на уровень шепота: — Перед кем? Перед ней? Арсений касается кротким взглядом его глаз, при этом совершенно не меняя позиции: он все еще стоит, практически прижавшись к балконной перегородке и выставив локти вперед. Антон — как самый настоящий дурак — отводит собственный взор в сторону, почему-то совершенно не имея в себе сил смотреть на Арсения в ответ. А потом он чувствует. Ее. Эту улыбку. Перед тобой. Антон вспоминает все: и тот вечер, когда смотрел на Арсения как на новое, внезапно появившееся в его жизни яркое пятно, чуть щурясь от непривычки, и тот полумрак ванной, его губы, теплое дыхание на шее — ты был настолько близко, — какой-то шепот, ненужные извинения, и следующую встречу — мы вновь сидим напротив, — и тот взгляд из-под ресниц, пробудивший в Антоне что-то странное, змейкой скользнувшее от сердца и выше. Ему становится жарко — от чувства, холодным ветром коснувшегося его внутренностей, от мысли — я уже не могу сопротивляться, — и от понимания, что теперь ему от этого никуда не деться. Привязанность к Арсению странная, необоснованная, они виделись всего три раза, но она почему-то крепчает с каждым днем, даже когда Антон не думает о нем. Даже когда Антон пытается себе сказать уверенное «нет». И когда он продолжает доказывать себе, что Ира — его подруга, девушка, возлюбленная, хотя чувства к ней иные — их вообще нет. Антон ненавидит влюбляться. Но он, кажется, проиграл. — Странным способом ты попытался «выделиться», — говорит Антон, чуть потупив головой, — я на это вообще внимания не обратил. Пометочка. Арсений хитрыми глазами осматривает его лицо, а Антон специально отводит взгляд. — Ты такой смешной, когда пытаешься соврать, — и смеется. Антон ему ничего не отвечает — только отталкивается от стены, делает шаг, один быстрый, судорожный, будто хочет сделать что-то непозволительное, мимолетное, может… последнее, но тут же отворачивается, стиснув зубы, и возвращается в комнату. Громкая музыка. Голоса. Шум. А там — тишина, холод. Оголенное, не спрятанное. И Арсений. От чего Антон бежит — он не знает. Он такой смешной, когда пытается уйти. Когда продолжает убеждать себя в том, что это не влюбленность — а всего лишь помутнение.

X

Когда на следующей встрече Арсений просто не появляется, Антон, он не будет врать, вздыхает спокойно. Ему даже кажется, что все пройдет как по маслу, плавно, ровно, — может, он даже сможет поговорить с Ирой, с которой пришлось разойтись пару недель назад. Он шутит, пьет, курит мало, но достаточно, чтобы чувствовать неприятную горечь на губах весь оставшийся вечер, но не может найти себе места — как тогда, в сентябре, от рутинной усталости и желания остаться дома. Там посидит, с тем поговорит, а внутри что-то кипит, то ли злость, то ли обида на себя за мысль, что ему будет хорошо, что все будет как раньше — а так уже не будет. Ему не хватает. Арсения. Глупо, смешно, мило или грустно, — но Арсения ему мало. Он в голове каждый день, и всегда разный. Веселый, улыбчивый, раздраженный и усталый. Грустный, невыносимый, молчаливый. С ним. Смотрит на него своими глазами огромными, любит так громко и нужно, слова какие-то говорит, руки тянет — и обнимает крепко, с подбородком на плече и теплыми ладонями на пояснице. А Антон челюсти сжимает, губы облизывает, потому что его еще ближе хочется, в себя вжать и никому и никогда — только губы в губы, с одним воздухом. Это главная причина, почему Антон пытается себя ограждать от влюбленности и этой-самой-любви, но всегда — или нет — все равно попадает в эту ловушку. С Арсением эта ловушка сработала в двойном режиме: она его схватила и не отпускает уже несколько месяцев, что Антона пугает — притягивает — еще сильнее, чем когда-либо раньше. Сколько бы работы ему не надо было сделать, сколько бы он часов не проводил с другими — совсем ведь не теми — людьми, сколько бы не спал и не пытался себя отвлечь, Арсений находится вот здесь — под ключицей, и чуть правее. Если рукой коснешься этого раскаленного шара, кажется, что тебя на прямом месте распалит, но Антон все равно лезет, неосознанно желая наконец-то сгореть живым пламенем, а не дотлевать пепельной кучей. Декабрьская встреча в итоге заставляет Антона вновь уйти на балкон, но теперь он там один. И к Ире даже подходить не хочется, потому что… а какой смысл? Знал бы я, — думает Антон, доставая из кармана сигареты и тут же убирая их обратно, — почему меня это настигло настолько внезапно, я бы никогда тебя не оттолкнул. И был бы здесь с тобой. Был бы, да. Эти мысли захватывают его голову немедленным процессом, поэтому Антон не сразу понимает, что его руки от мороза покрылись бледно-синеватой коркой, а тело требует тепла — и непонятно, домашнего или человеческого. Найти номер Арсения не сложно. Та бумажка все это время лежала в чехле телефона, помятая. Поэтому уже через несколько минут едва-едва отогревшимися пальцами Антон пишет ему: «Привет, это Антон, почему не пришел сегодня? Серый здесь, а тебя что-то нет» Безэмоционально, сухо. Так, словно не хочет этого. Но. Ответ ждет уже в гостиной, кусая губы и постоянно тряся ногой, так, словно от этого зависит вся его дальнейшая жизнь. В какой момент его мир захлопнулся на одном лишь Арсении — неясно, но Антон не хочет разбираться. Хочет только понять, что теперь делать дальше. А затем Арсений ему звонит. Антон берет трубку тут же и еще несколько секунду молчит, не зная, что сказать, лишь вслушиваясь в колыхающееся дыхание на той стороне телефона. — Антон, я… — С-стой, подожди, — дрожащим голосом говорит Антон и, расталкивая всех, кто стоит на пути к тому-самому-блин балкону, вылетает вихрем наружу, тут же хлопая дверью. — Арс, Арсений, слушай, я… — Ты написал мне. Лишняя констатация факта, но: да, написал. И теперь все слова теряются, а на губах мелькает улыбка, тоже дрожащая, какую Антон сдерживал все это время, не зная, как совладать с этими странными и не нужными ему — раньше — чувствами, и мир останавливается, потому что Арсений, чуть помолчав, продолжает: — Я все думал о том… той встрече в ванной. Он думает об этом. Анализирует. У Антона что-то встрепенулось в сердце, поэтому он тихо вздыхает и прикусывает губу, чтобы не заскулить в трубку. — И… я такой дурак, но побоялся просто прийти сегодня. Ты тогда ушел, и я… ну, через прекрасные умозаключения пришел к выводу, что… это неправильно все. Но потом ты написал, и мне так странно стало, знаешь, — знаю, — поэтому я тут же позвонил тебе. Смешно, да? Антон улыбается почему-то, чувствуя, как подгибаются колени, — падать хочется и больше никогда-никогда не подниматься. Ему грудь разрывает чувство сожаления о том, что Арсений сегодня не здесь — что рука его не потянется к Антону, что сам он, не одевшись толком, не постоит с ним сегодня на балконе и не скажет какую-нибудь ерунду, которую Антон вспомнит по пути домой и будет улыбаться как самый последний дурачина во всем этом мире. И мысль проскальзывает — я к тебе хочу, сейчас, пожалуйста, как мне достигнуть этого, — но Антон тут же прикусывает губу сильнее и зажмуривается, понимая, что Арсений все еще на связи, что он все еще слушает его тревожное дыхание и молчание в телефон. — Ты такой тихий… Почему Антон тихий? Знал бы ответ… Антон усмехается и говорит в динамик шепотом, с надрывом, практически судорожно прижимая телефон к уху: — Я так скучаю по тебе. Каждый божий день. Контрольный. Сдвиг по фазе — и ни шагу назад. Арсений мог бы рассмеяться, пошутить как-то или с «сожалением» отключиться, но он только вздыхает как-то тяжко и не дышит практически, хотя его негромкое «ох» все еще стучит у Антона колоколами в голове. Антон отнимает от уха телефон, смотрит на не знакомый телефону номер и отсчитываемые секунды молчания. Декабрь в этом году слишком холодный и отталкивающий — снега толком нет, зато мороз каждое утро и каждый вечер умудряется лупасить людей по коже. Антон бы хотел спрятаться от этой неприятной прохлады в тепле комнаты за его спиной, но он все не двигается — только глядит на телефон, где цифры словно начинают идти в обратном порядке. Время заканчивается. — Антон. — Антон дергается и вновь прикладывает телефон к уху. — Да?.. — Подумай о нас. Я не знаю, поняли ли мы друг друга, правильно ли я расценил твое «скучаю», — Арсений на секунду замолкает. Антон снова зажмуривается, — но ты просто подумай о нас. Хотел бы ты… скучать, но быть ближе. — А ты, — не своим голосом спрашивает Антон и повторяет более уверенно: — А ты бы хотел? — Давно. Ох. Когда Антон, сославшись на плохое самочувствие, чтобы уйти, уже выходит из подъезда, он не сразу понимает, что белые кристаллики, тающие от тепла, исходящего от его кожи, не просто какое-то явление природы, а самый настоящий, долгожданный, забирающий весь мороз и холод снег. И мысль. Она все еще ласкает его разум мягким касанием. Я скучаю по тебе. Я по тебе — я без тебя.

X

Он улыбается ему, когда они встречаются взглядами. Впервые в этом году. Впервые — за все время. По-новому, без страха и шуток. Антон надеялся, что сегодня не только повидает всех друзей, в начале января уехавших отдыхать, но и встретится с ним. У себя. Идея провести традиционную встречу у него дома, а не у Димы, пришла прямо накануне. Антон почему-то не хотел вновь возвращаться на тот балкон, в ту гостиную, в приевшуюся всем атмосферу — и кажется, многие его в этом поддержали. Даже рабочий день не казался в эту пятницу таким сложным. Антон обнимает всех поочередно, принимает какие-то подарки и сам презентует их некоторым, кому еще не успел, а сам практически трясется, неумолимо ожидая того самого, кто приходит к нему уже через несколько минут — и еще парочку просто стоит в коридоре, не в силах сдвинуться с места. — Привет, — выдавливает из себя Антон, чуть опуская взгляд. Арсений кивает, в глазах его проскальзывает что-то новое, что-то, чего Антон раньше вообще не видел — или просто боялся заметить. Он мнется, заметно смущается, и Антон может его понять. А еще… еще он наконец-то может себе признаться: влюбился, упал, грохнулся в это по самое оно. В глаза голубые смотрит, думает: как могло вообще произойти иначе? И наконец привлекает Арсения к себе. Макушка — на макушку. И тепло, и близко. Мягко, нужно. Антон никогда не чувствовал его вот так — всегда было слишком далеко, слишком под запретом, слишком я-не-понимаю-почему-вот-так. А затем ладошкой ниже и по спине, чуть прихватывая ткань, упираясь подбородком в чужое плечо и прижимая, хватаясь так, словно больше никогда не отпустит. Пальцы чуть дрожат, губы едва-едва приоткрываются в тихом и облегченном вздохе — ты наконец-то здесь, — а чужая ладонь прихватывает затылок и прижимает к себе в нехватке — я наконец-то здесь. Антон не романтик, не любитель всей этой сладкой муры, ему вообще, наверное, все равно на это, но с Арсением все почему-то иначе, как бы слащаво-сладко-нежно это не звучало. Грубость, злость, раздражение давно сошли на нет, они исчезли, потому что Антон позволил им уйти — он каким-то ненормальным и сложным способом это отпустил, а теперь удерживал в руках что-то ценное, что-то, без чего многое казалось бессмысленным. — Я рад, что мы встретились, — лениво шепчет Арсений Антону на ухо и чуть трется щекой об его плечо. Антон невольно кидает взгляд на дверь в гостиную, откуда слышны голоса и только-только — как всегда у них — включившаяся музыка. — Мне тебя недоставало. А потом он посмотрит на него. Поддастся внутреннему импульсу быть еще ближе — или это по-другому будет называться, но — поцелует куда-то в щетину, скользнет влажными губами к подбородку, прикусит и вновь вскинет взгляд, пылающий такой, для Антона невыносимый ничем и никак. И скажет, чуть запнувшись посреди бесконечного, но такого короткого потока слов: — Я все еще думаю о нас, думаю, — целует в щеку, — думаю, — улыбкой кольнет в ухо, — и думаю, — а затем щелчком — и все, нет Антона, взорвалось, вспыхнуло, сломалось, потому что Арсений целует прямо в губы, при этом слегка-слегка приподнимаясь на носки. И отметины в памяти пылают: ванная, мрак, дыхание и я-почти-тебя-поцеловал. Антон тут же хватается за Арсения, как за свое последнее, невольное. Контрольный шаг в бездну, поэтому тянет его в ванную, дверь в которую маячит у него за спиной. Здесь пахнет лекарствами, потому что Антон любит заболевать каждый месяц зимы, и чувствуется какой-то теплый, практически вшитый в Антона аромат дома, нужный, ощутимый каждым нервным окончанием. Второй поцелуй получается смазанным, третий — прерывистым, потому что Антон врезается поясницей в стиральную машинку, пока Арсений дотягивается руками до всего, до чего может дотянуться. Четвертый Антон встречает с рыком, когда-то сдержанным криком о помощи, испуганным воплем и целует, практически вгрызаясь в чужие губы, трется об его тело, желая к себе ближе, все еще не дотягиваясь. И за секунду до того, как с губ в чужие губы соскальзывает «люблю» — практически не слышное, — Антон думает: не сейчас. Но он говорит, и Арсений встречает это «люблю» своим — громким, цепким и срывающим все клапаны в голове. Глаза как небо. Тихое, голубое, теплое. Антон хочет на него смотреть — и смотрит. Весь вечер, пока они расходятся по разным углам, позже, когда Арсений остается у него и что-то рассказывает, иногда улыбаясь, ночью, когда они целуются, а потом молчат, просто глядя друг на друга. — Быстро все как-то, — со смешком вырывается у Арсения, и он тут же прячет лицо в подушку, пока Антон, чуть-чуть расплываясь в улыбке, продолжает разглядывать его. — Но я знал, что так и будет. Такой уверенный, нужный, немного чудной и странный, но… Он здесь. Здесь. В спальне, в которую Антон возвращался каждую ночь в страхе навсегда остаться одному, в более интимном полумраке, чем тогда, в ванной. Я сам не знаю, зачем пошел за тобой. И если бы знал… Арсений трется об его губы своими, прикусывает кончик языка. Антон знает — и он такой смешной, когда пытается доказать обратное.