И боль уходит

«Это из-за лука», - говорит себе Тоньо и украдкой вытирает тыльной стороной ладони влажные глаза. «Конечно, из-за лука». Надо добавить ещё немного муки, яблочный уксус и ложку красного вина («Именно красного, Тоньо, оно лучше всего подходит, хватит спорить! Да, я знаю, что ты умеешь готовить, сынок. Красного»). Потом можно будет обжаривать, и нет, Лола, не надо мне помогать, пожалуйста, я сам справлюсь, а у тебя ведь обязательно пригорит. «Ты же никогда не плачешь от лука», - почти строго напоминает себе падре. Никогда. Это просто отец всё детство говорил, что только от лука мальчикам и не стыдно плакать. «Разве можно запрещать много плакать такому, как я? Это всё равно обязательно вызовет настоящий водопад: не в детстве, так в без малого двадцать семь». Приехав домой на пару дней, священник отчего-то чувствует себя хуже. Нет, дело не в едком луке, не в уксусе и не в попавшей в глаз соринке, дело в любви, о которой никому не расскажешь, от которой камень на сердце и горечь во рту. Может, сказать Лоле? Лола поймёт, а если и не поймёт, то хотя бы не станет смотреть так, будто настал конец света. А мама точно посмотрит именно так. И все остальные сёстры, а уж отец, наверное, от такой новости сойдёт с ума. - Тоньо? Ты что там глаза трёшь, ты… ты плачешь, что ли? – вот и Лола, она входит на кухню с корзиной розовых персиков: они пахнут сладко-сладко, и вокруг сестры вьётся пара пчёл: Лола отмахивается от них. Тоньо хочет сказать что-нибудь, но вместо этого только кивает и откладывает в сторону луковицу и нож, все свои спутанные мысли тоже откладывает в сторону, а Лола ставит корзину на стол и подходит к брату. - Ну? Ну, что случилось, в последний раз я тебя видела таким несчастным, когда тебе было десять, а мне пять, мы украли целую тарелку пончиков, а тебе стало стыдно и ты всё ныл, что хочешь признаться, - Лола обнимает Тоньо, немного привстав на носки, и брат с сестрой стоят так несколько минут, пока пчёлы танцуют над сладкими персиками с побитыми боками, пока ветка очень старой вишни всё стучится в окно кухни: «Что у вас там случилось, Родригесы?», пока по щекам Тоньо катятся слёзы. - Я знаю, ты думаешь о ком-то. Так ведь? - Да, - говорит падре и от этого «да» становится легче, «Лола, Лола, исповедуй меня, пожалуйста, потому что, понимаешь, я же могу только слушать других, а говорить самому мне нельзя, о таких вещах нельзя, потому что они вот ну совсем не сочетаются с сутаной, Лола». - Нет, Тоньо, это не грех, когда это любовь была грехом? Прекрати, прекрати и полей уже лук уксусом, потому что не полить уксусом лук – вот это грех потяжелее. Тоньо, ты всегда всех оправдываешь, и меня оправдывал тысячу раз, и говорил, что верить – не значит никогда не грешить, прекрати, Тоньо, ты ведь ходишь по земле. И если ты его любишь, то только потому, что там наверху кто-то решил так, вот поэтому, Тоньо, так что не плачь. - Это от лука, - говорит падре и целует сестру в щёку, «поцелуй так как-нибудь его, братец, и всё у вас хорошо будет», «Лола, что за глупости ты говоришь, Лола, ты моя самая любимая сестра», «Гляди, чтобы Ампаро не услышала, не то она тебя прибьёт: ну, вот, когда ты смеёшься, мне нравится куда больше!» И боль становится всё светлее и легче, и боль уходит, уходит, уходит.