Не должен

Питеру не должен нравиться Квентин. Нет, нравиться как человек, как союзник, как, может быть, друг, конечно же должен. Ещё как мститель или защитник Земли. Мужчина с классным костюмом и невероятно странным шлемом? Аквариумом? Определённо да. Но не так, как он нравится Питеру. Питер смотрит на Квентина чуть дольше положенного, а сердце будто делает сальто несколько раз подряд. Такое должно быть из-за Мишель, верно? Но происходит почему-то из-за Квентина. И Питер не то чтобы против, просто... Просто Питер немного запутался. Запутался в собственной жизни, ему сложно осознать и понять себя, вроде так это называется. Вроде. Питер не думает о всяких там «вроде», о запутанных чувствах и уж точно не о «должно быть с Мишель», когда Квентин его целует. Питер вообще ни о чём не думает. Разве что о том, как Квентин прекрасно целуется, а как он сам, Питер, наверняка не очень, наверняка неумело и смешно. Наверняка-наверняка-наверняка. Питер забывает как думать, когда губы Квентина касаются шеи. Он раскрывает глаза широко-широко, даже не моргает, и Квентин шепчет «выдыхай» и смеётся на грани слышимости. Питер выдыхает, вдыхает поделенный на двоих воздух, смотрит с отсутствием веры в происходящее, а потом сам жмётся к Квентину, обвивает его шею руками, прижимается к телу. Классный костюм, не то слово. Но твёрдый, острый и такой ненужный, просто до ужаса ненужный. Они падают на кровать, так мягко и аккуратно, что Питеру кажется, будто Квентин использует свою магию. Кажется ли? Они целуются, руки Квентина на талии Питера, руки Квентина на его бёдрах, руки Квентина везде-везде-везде и от них невыносимо жарко. Питер почему-то пропускает момент, когда сам снимает костюм, Питер пропускает момент, когда плащ и все эти ненужные доспехи падают на пол, но Питер ощущает дыхание Квентина — снова — везде. Ему — снова — жарко. Ему кажется, что он сам в параллельной вселенной, потому что ну не бывает так. Так хорошо. Квентин касается Питера будто невесомо, легко скользит по его телу руками, тут лишь подушечками пальцев, тут провести ногтями. Каждый чужой вдох, рваный выдох — только его, личная, награда. А награда Питера — сам Квентин. Взрослый защитник другой вселенной целует его, Питера. Питер улыбается в поцелуе. Питер улыбается, когда ощущает чужие пальцы в себе, он запрокидывает голову, а Квентин целует открытую шею. Беззащитную и открытую для него, только-только для него. Квентин снова мягко смеётся, когда Питер сам стонет «пожалуйста», и, боже мой, разве он может возражать. Разве он может сдержать себя, когда Питер стонет громко, надсадно, просяще. Когда он жмурится и снова будто забывает дышать, а Квентин снова шепчет «выдыхай» и улыбается. Питер зеркалит чужую улыбку так же лукаво и довольно, хватает рукой простыни, закрывает глаза. Хорошо. Ему хочеться остановить время прямо здесь и сейчас, только вот сам не понимает из-за чего конкретно: то ли из-за всех ощущений, то ли из-за взгляда Квентина напротив. Карий цвет глаз и множество танцующих чертят, сосчитать бы всех, да вот только Питер забывает все цифры и числа. Забывает, кажется, своё имя, забывает про весь мир на пороге нового конца света, забывает про отпуск в Европе, про Нэда с Мишель. Это всё такое вмиг ненужное, за пределами не то что кровати, за пределами дыхания между ними. Питеру сейчас бы только целоваться и жмуриться, когда борода слишком сильно колется, цепляться руками за чужие плечи, еле-еле контролируя силу, и дышать часто-часто просто потому, что по-другому никак. Питеру сейчас бы просто быть в этом моменте, когда всё тело чувствительно на пределе, когда вместо всех забот и геройств только одно на двоих удовольствие и ничего, ничего больше. И Питеру этого — достаточно с лихвой. Питер думает, нет, точно-точно знает, что Квентину и всем его тысячам, миллионам чертят — тоже. Квентину не должен был нравиться Питер. Но понравился.