стены дома без тебя безропотны,пусты.

Он ждет ночи, бегающего по стенам янтарного света фонарей в обволакивающей черноте и полного уединения.Он ждет момента, единственно стоящего этого места. Цзян Чэн, прикрывая глаза, ничуть не сопротивляется желанию расслабленно улыбнуться.Это происходит само по себе.За долгое время снедающей его тоски и ненависти, с недавних пор обратившейся непониманием и пустотой, он позабыл о долгосрочных приятных мыслях и ощущениях, ободряясь только на ночной охоте вместе с маленьким племянником — единственным, что осталось ему от семьи и зыбкой надежды -, обучая того крепко держать лук и стрелы в руках; или сейчас, когда он стягивает заколку в волосах, отпуская их упасть на изнуренные плечи, разбавляя последний свет в своих покоях густой темнотой. За окнами затихают редкие шаги, когда Цзян Чэн окончательно погружается в сон.Он уже знает, что́ сладостным миражом заполнит его сознание. Ему снится та же Пристань, но еще не тронутая пламенем всепоглощающей войны.Рябь на прозрачной воде и цветущие лотосы.Из чувств только легкая, щекучущая радость.Его далекий смех с каждым мгновением становится громче и заливистее, направляя, зазывая к себе.Все сейчас так просто. Изящного телосложения парень в фиолетовых одеждах ордена стоит на расстоянии вытянутой руки, его волосы плавно вздымаются теплым ветром; смех вдруг становится невыносимо громким и тут же затихает.Парень оборачивается, и смотрит то ли прямо в глаза Цзян Чэну, то ли совершенно мимо него.Улыбается так тонко и непревзойденно, Цзян Чэн был готов даже заплакать, но слезы остались в далеко в реальности, завещая сну молодость, невесомость и неуловимую свободу собственного дыхания. — Вэй Ин… Вэй Усянь теперь смотрел аккурат Цзян Чэну в глаза.Перестал смеяться, но озорные, по-детски чистые огоньки в глазах разлетались в них, что искры от костра. Цзян Чэн бездумно протянул руку, чтобы прикоснуться к щеке с чуть заметным румянцем.Кажется, улыбка снова тронула уголки его губ. Так просто. А Вэй Ин все также смотрел прямо в него, и лишь когда длинные пальцы Цзян Чэна повисли в миллиметрах от его лица, он мигом оборачивается и хватает того за руку. Цзян Чэн хорошо помнил все, что произойдет дальше. То был единственный раз, когда он видит очертания лица Вэй Ина, являющегося в сновидении еще молодым и энергичным, как тогда, когда хитрые морщинки у переносицы предвещали очередную аферу, вызывающую если не раздражение, то короткий смешок отдаленной радости за него.Лицо, словно кристально-чистый бездонный пруд, ещё не отразившее в себе все последствия Темного Пути. Было бы дело только в твоих несусветных методах, Вэй Усянь.Знал бы кто-то из них насколько ты был упрям, и что это с тобой сделало.Как долго ты не слышал в воздухе любви и не ведал обыкновенной заботы, и насколько это тебя выдавало.Если бы ты позволил мне тогда остаться.Только это, без лишних выпадов в сторону.Если бы ты засомневался хоть на секунду в том, что твой глупый план действителен, что именно в твоих руках судьба кучки заклинателей, которых тысячи.Твои большое сердце и беспокойная душа сыграли злую шутку с твоим сознанием. Глупый ребенок.И кого же я звал своим шисюном? Ведь Луаньцзан была не так далеко от меня.От Юньмэна.От твоего дома. Цзян Чэн иногда так искренне хотел почувствовать старую ненависть, чтобы она могучим плющом разъела последние крошки его нутра.Так хотел вспоминать каждую самонадеянную глупость Вэй Ина поминутно и кипеть от злости.Это было намного проще.В десятки, сотни раз проще, чем изнывать от пронизывающей до хрупких костей скорби и надеяться провалиться в собственное полуночное, тихое ведение на несколько льющихся теплой смолою лет.В самое дорогое. А Вэй Ин, крепко перехватив его ладонь бежал не оборачиваясь к чему-то неосязаемому и невидимому, необычайно светлому и теплому впереди.Воды пристани и ее тогда еще старые доски мостиков заменила широкая, местами холмистая поляна.Чем-то это место с высокой, наливистой травой, оставляющей на сапогах мокрые следы от росы в повторяющемся из года в год сновидении мужчины — перекрикивало его порой только то, где безликие мертвецы несли горящий черным пламенем венец беспокойной смерти Старейшины — было похоже на просторы Гусу, где он еще ребенком, покончив с высечеными задолго до его рождения правилами о том, что важно в жизни сильных духом и телом заклинателей находил это важное и жизненно необходимое в пляшущей по воздуху красной ленте, вплетенной в чужие угольные волосы. Вэй Ин был впереди, не замедляя беззаботного бега.Так было всегда.Всю жизнь с самого ее, казалось, начала Цзян Чэн упирался взглядом в его спину.Спину, которую он готов был беззаветно защищать собственной грудью.Здесь не было места зависти и личностной мести.Это было как ясный рассвет после сильной бури — само собой разумеется — жертвовать собой ради его смеха и дыхания, но никогда не переходить границы дозволенного. И зачем же ты их перешел, Вэй Усянь? Зачем заставил меня познать то запретное между нами — настоящую ненависть? Какой же ты, все-таки, глупый. Глупый Вэй Усянь. Сейчас те серьезные мысли не находили себе места, пока мнимо живой Вэй Ин не оглядываясь, на редких пригорках сжимая ладонь Цзян Чэна в своей чуть сильнее, заставлял того отдаться этой прекрасной лжи. Цзян Чэн помнил наизусть красивый сценарий, где все так отвратительно хорошо.И, хоть отдал бы полжизни за его лицезрение, почувствовал, что бегут они намного дольше, чем приходилось во все предыдущие разы. Если припомнить, то это видение было не более, чем пара коротких, но насыщенных мгновений.Вэй Ин к их концу резко останавливался, и, перемещая крепкую хватку пальцев с ладони на плечо Цзян Чэна толкал того к яркой, маячащей впереди зарнице, олицетворяющей, видимо, что-то чрезвычайно важное.Цзян Чэн пока не знал, что именно, силясь поверить своему слуху, чудится ли — любимый голос все громче вторит своему же шепоту: «Ваньинь, Ваньинь!» Пусть так Вэй Усянь и звал его во снах часто, но намного тише, чем сейчас, что оставляло лишь надежду, будто буквы и впрямь складывались в его имя. Но только отдаленные во сне помыслы о происходящем коснулись сознания Цзян Чэна, как он обнаружил себя стоящим смирно.Вэй Ин не несся больше стремглав к необъяснимому, и руки их были разняты.Слышимость собственного имени становилась все ярче и яснее, как Усянь дернулся, было, чтобы как раньше направить его в пробуждение, но в минуту обе его руки оказались на плечах Цзян Ваньинья. Чувства и ощущения начали постепенно проясняться после туманной неги, и Цзян Чэн испытал мягкое давление.Он видит, слышит… Слышит… «Цзян Ваньинь!» Миг, секунда — Вэй Ин снова смотрел на него.В этом взгляде смутное беспокойство и желание быть услышанным.Что это? Разве такое.? По губам, с особым трепетом Цзян Чэн читал и не мог ошибиться: «Ваньинь». Глаза Цзян Чэна распахнулись от удивления. Ладони Вэй Ина, как оказалось, покоющиеся на плечах Цзян Чэна толкнули его остолбеневшее тело вперед, сам Вэй Ин подался туда же, совсем не сопротивляясь падению. Брызги воды. Что же, он все еще спит? Цзян Чэн больно ударился поясницей о твердое и чуть шершавое дно под собой.Быстро открыв глаза, чтобы отогнать страх неизвестности и убедиться, что это все еще видение, не успел и опомниться — щеки жгло тепло чужих ладоней. — Вэй Ин? Слова, прозвучавшие только мысленно, сразу же разлились соленым океаном недосказанных и обрывистых фраз на языке. Этот Вэй Усянь выглядел так, как запомнили его перед кончиной.Как запомнил сам Цзян Чэн: густые, растрёпанные местами волосы и драпировки темных, словно ночь одежд с алыми узорами; очертания лица по-взрослому серьезные, отражающие в себе отнюдь не годы беззаботной жизни.Он снова здесь, и почти такой же, только еще, намного взволнованней. Намного живее, чем в свои последние мгновения. Вэй Ин резко прижал Цзян Чэна к себе дрожащими руками, целуя глаза и горячий лоб.Его бедра находились прямо на бедрах Цзян Чэна, покачиваясь от резких движений при неожиданных ласках и, как оказалось, из-за колебаний нетвердо стоящей на воде джонки.Снова Пристань, приветливые лучи солнца и отдаленные, пестро бегущие по небу краски фиолетового флага клана.Однако рвано оглядевшись, Цзян Чэн не заметил причала поблизости.Высокие цветки лотосов сделали невидимым все, что было под тенью их широких листьев.Сейчас они казались выше, чем когда-либо раньше. Цзян Чэн точно оцепенел, хотя понимал, что контроля тела в таком объеме во сне он до этого не ведал.А сердце так громко заходило в груди, глаза болели от живого света, и, наверное оттого, что в нетерпении были раскрыты до своего предела. Но какая разница, когда он просто был рядом и совсем близко.Словно это их последние часы вместе, которые они небрежно растеряли когда-то, пытаясь выжить в таком далеком сейчас от них мире.Какая разница, когда можно слышать сдавленное и какое-то умоляющее теперь «Ваньинь» и чувствовать согревающие шею дорожки поцелуев. Цзян Чэн внезапно ощутил прилив сил в доселе лежавших по бокам от тела руках и спине, а чужое дыхание стало невыносимо обжигающим.Он сосредоточил взгляд на Вэй Усяне, выглядевшим очень голодно и жадно, почти не глядевшим ему в глаза.Несказанное возвращается горечью во рту, Цзян Чэн приподнимается, беря руки Вэй Ина в свою крепкую, почти грубую хватку — и нетерпеливо целует желанные губы. Сейчас, в этом месте — они разделят эту горечь на двоих. Вэй Ин в его руках ощутимо расслабляется и опускает веки с мелко дрожащими ресницами.Цзян Чэн силится закрыть глаза тоже, но не может оборвать картины любимых, недостающих его изувеченному в попытке доказать что-то себе и другим сердцу очертаний — и смотрит в упор на его невыносимо красивое в эти секунды лицо, на его мимику, ее глубокие изменения, направленные на внутренние удовольствие и покой. Ваньинь так хотел покоя себе и этому человеку. Он перемещает одну руку на голову Вэй Ина, поддерживая, второй переплетая их пальцы, стараясь сделать это теперь как можно нежнее, забывшись в ощущении близости.Тот сладко стонет Цзян Чэну в губы, когда он страстно, как в припадке мнет их, проводит языком по небу. Вэй Ин выгибается в пояснице и закатывает от наслаждения глаза, отчего нарастающее возбуждение второго достигает своего апогея. У Цзян Чэна кружится голова и немеют пальцы, поэтому сдерживать тягучую боль в паху кажется невозможным. Он ведь тоже хочет этого. Мужчины разнимают поцелуй, и прозрачная ниточка слюны тянется между припухших губ.Цзян Чэн направляет помутнившийся взгляд Вэй Ина, придерживая того за затылок на себя, наконец-то поймав в глазах собственное отражение: встрепанный и чуточку рассеянный, он до сведенных в единую черту бровей, до сжатой ленты в чужих локонах желал большего. Вэй Усянь же нетерпеливо терся задницей о стояк шиди. Еще ближе. — Я верну тебя, чего бы мне это не стоило. — Расцепив пальцы, свободную руку Вэй Ина Цзян Чэн притягивает к выпирающему через свое ханьфу бугорку и слегка надавив на ладонь Усяня, неспешно проводит по всей длине.Замирает. Вдох — выдох. Вэй Ин смело перехватывает инициативу, и взяв в руку орган целиком, крепко его сжимает. — Ваньинь, — глухой стон — Я вернусь сам.Цзян Ваньинь, я обязательно вернусь к тебе. Смотрит прямо, так дико, контрастируя со своими прошлыми образами. Рука на члене поверх одежды ускоряется, доводя Цзян Чэна до исступления, заставляя запрокидывать голову с затуманенными непотребными мыслями и вожделениями, как он кончает, не успев и дотронуться до плоти Вэй Ина. Деревянный потолок. Цзян Чэн медленно открывает глаза, ощущая неприятную прохладу между ног. Старается отдышаться, не обращать внимания на эти глупости. Все в его жизни было так глупо. Горячая слеза сбегает по раскрасневшейся щеке. Он снова улыбнулся, закрывая рукой лицо в попытке полностью проглотить ком подступающих рыданий. Я дождусь, я найду тебя. Через некоторое время адепты Юньмэн Цзян по всем землям разыскивают приверженцев Темного Пути. Цзян Чэн не пощадит никого.