О Грише, у которого "всё пучком"

      У Гриши есть «Тетрадь Мудрости», которую он взялся писать в свои шестнадцать и неустанно ведёт, записывает и перечитывает свои мудрости от раза к разу. Гриша это делает, чтобы не забывать о том, чего он хочет, что действительно имеет значение и в чём вообще счастье. И вот сейчас Гриша перелистывает тетрадь, вдумчиво читает свои и чужие мысли, набирается внутренней храбрости, чтобы пойти и признаться.       Признаться необходимо именно сегодня, потому что, доверяя выученной мудрости, — «Зубы лечить нужно сразу, а не когда писос», а ещё потому что: «Человек смертен и скоротечен, нет времени для трусости, нет времени для сомнений». Гриша глубоко вздыхает, большим пальцем мажет по тетрадному листу в клеточку и улыбается. Улыбается Гриша всегда лучезарно, во все свои вылеченные мудростью зубы, очень открыто. Похоже, что он с собой договорился, и признанию быть.       Натягивая кеды на разноцветные носки, он ещё немного подтрухивает внутри и торгуется.       А если откажет?       Гриша фыркает внутренне и вспоминает, что в мире ещё восемь миллиардов душ, из которых треть примерно его возраста, плюс минус десять лет, из которых половина — мужчины, из которых найдутся ещё классные и хорошие, которым тоже можно будет признаться. И некоторые из тех, которые попадут в группу классных и хороших, могут оказаться геями или би, что Гришу обнадёживает.       А если откажет, Гриш? И не просто откажет, а посмотрит на тебя с омерзением, разочарованно, махнёт рукой скупо, приказно, и вышвырнет молча? А если случайно встретит тебя потом где-нибудь, то сделает вид, что тебя нет?       Гриша вздыхает, откидывается спиной на спинку стула. Стул жалостливо поскрипывает. Гриша думает, что стулом быть намного более по-буддистски, чем быть человеком и самим собой. Гриша думает, что если ему откажут, то ладно, он за неделю оправится. Замедитирует грусть. А если ему откажут грубо… Стоит только представить злое лицо, тяжёлый взгляд, сошедшиеся над переносицей брови, резкость в жестах…       Гриша воинственно завязывает шнурки, шипит на себя и храбро выходит из квартиры, сбегает по лестнице вниз и уже у самого выхода понимает, что забыл закрыть дверь. А возвращаться не хочется. Умом он понимает, что никому в голову не придёт грабить обоссанную пятиэтажечку, кроме того с ним на этаже соседствует баба Зоя, от квартиры которой несёт дерьмом и кошками. Будь он домушником, он бы прошёл мимо. Но Гриша — это Гриша, и он возвращается, а сомнения радостно пожирают его уверенность с каждым шагом по ступеньке вверх.       А если гомофоб?       Да ну нет, не может быть. Слишком умный и тактичный, даже со всей своей мужественной бородатостью и татухами. Не станет же он за признание машинкой на лбу Гришином выводить «гомик»? В школе — ладно, там одни идиоты. В школе горазды на издевательства и скудность ума как одноклассники, так и учителя. Гриша привык ещё с началки говорить и писать в тетрадях, что он учится в «Бу-э-э» классе, только номер менялся из года в год. Но человек, которого Гриша любит, это ведь совсем другое дело, верно?       Гриша спускается вниз, уже не бежит и не улыбается. Даже немножко побледнел. Может, действительно, потом признается? Ну, никогда например? Никогда — это очень удобное «потом», которое случается со всеми. Пространства «никогда» много, есть где развернуться. Другое дело, что скоро, он знает, мастерская закроется на неделю, художники и мастера уедут на пленэр, а кто-то — на море. И придётся ждать ещё… Ну, может и месяц. За месяц он снова струсит. Да и на море много интересных людей отдыхает, умных и красивых, девушек и парней. Таких и в городе хватает, если честно, но отдых — это же совсем другое. Там проще друг другу понравиться, легче атмосфера. Ну, а Гриша, он не очень-то умный и уши у него торчком, большие, на локаторы похожи. И чуть косит левый глаз. И мускул нет почти, кожа натянута поверх них, как на барабан. Очень нелепо смотрится, если объединить. Но он всё это прячет под толстовками с капюшоном и круглыми солнцезащитными очками.       Он садится в автобус, прижимается головой к окну и закрывает глаза. Ну, раз уже сел, значит дороги назад нет. Да и трусить — малодушно. Чего бояться, а? Да нечего. Чего он в свою сторону не слышал, верно? Всё слышал, всего наслушался. Дома, — от семьи, в школе — ото всех, когда младше был — от батюшек церковных, к которым его таскала непреклонная мать. И от бати получал таких неиллюзорных пиздюлей, что к своему возрасту Гриша больше ничего не боится. Точнее, боли не боится. И вообще, он хорошо дерётся, потому что часто приходилось, и некому было его защищать.       Гриша пролистывает «Тетрадь Мудрости», читает: «Ты не Джон и не Йоко, и не хиппи из шестидесятых, но all u need is love».       Гриша думает, что если быть с собой честным, то да — он не умный и не очень красивый. Или некрасивый. Но у него есть и плюсы, важно о них помнить. Например, он самостоятельный и не боится трудностей. Он умеет думать и не смотрит телевизор. Он много читает. Он не любит лгать и всегда говорит правду, потому что так наставлял Джордж Карлин. Ещё он не сексист, не гомофоб, не расист, не нацист. И, наконец, он не прыгает выше своей головы. И не стесняется того, что чего-то не может. А ещё он варит очень вкусный кофе и встаёт засветло без всяких будильников.       Автобус открывает двери, Гриша с потерянным выражением на лице выходит на остановку и стреляет у прохожего сигарету. Курит он редко, так что зажигалку с собой не носит. Прохожий Грише сигарету любезно подкуривает и отворачивается, становясь недоступным и отстраненным. Гриша идёт дальше, петляет между громад сталинок и замедляет шаг в метрах двадцати от входа в «Вороний крик». Мнётся, плечами пожимает и бросает затушенную недокуренную сигарету в мусорку. Разжёвывает две мятные жевательные пластинки, выплёвывает, полоскает рот минералкой. Никому не будет приятно, если признание будет с ароматом пепельницы.       Не то чтобы Гриша рассчитывал, что его поцелуют, всё будет явно наоборот. Но вдруг, а? За все те невзгоды и океаны горя можно ведь надеяться на закон равновесия? Может он не только на химию распространяется (и на буддизм), но и на Гришину жизнь?       Вот ему всю жизнь не везло, если так прикинуть: не любили, унижали, били, выгнали из дома, грозились в психушке закрыть за то, что педик, даже угрожали пару раз в соц. сетях. Может, это всё было к тому, чтобы уравновеситься одним большим счастьем? Очень большим, молчаливым и бородатым. Счастьем, которое отказывается Грише делать татуху почти полгода, потому что до восемнадцати ещё несколько недель, а раз восемнадцати нет и разрешения родительского тоже, то никаких тебе рисунков под кожей. Ну да, справедливо, хотя и оскорбительно. Гриша классный эскиз себе сделал, много над ним трудился, а ему раз — и отказали. А ни к какому другому мастеру идти не хочется.       Он тянет тяжёлую металлическую дверь на себя, осторожно спускается по крутой лестнице в подвал, в просторную мастерскую. У входа барабанит по перепонкам музыка, перекрикивающие её голоса, ритмичное жужжание машинок, смех, в носу — запах спертого воздуха, чужой обуви, сырости и освежителя воздуха. Для Гриши всё это почти что родное.       Гриша привычно натягивает бахилы поверх кед и на подгибающихся от волнения ногах идёт в главный зал. Во рту кисло. Сейчас ему никакие мудрости в голову не приходят, как бы он не силился их вспомнить. Оставили его в самый ответственный момент. Сердце барабанит в груди. Гриша неуверенно стучит по деревянному дверному косяку, обращая на себя внимание своего счастья, всё такого же молчаливого, задумчивого и грозного.       Гришино счастье чуть кивает головой и допивает кофе из большой чёрной кружки. Наверное он думает, что Гриша принёс рисунки на продажу, пока мастерская не закрылась; или просто пришёл посмотреть на процесс работы, чтобы потом самому дома по бананам учиться выводить контура и накладывать тени.       Гриша садится напротив в клиентское кресло. Счастье вежливо угощает Гришу только что заваренным чаем и бутербродом с сыром. Счастье знает, что Гришу несколько месяцев назад выгнали из дома, выбросив из окна все вещи, настоятельно пожелали подохнуть. Иногда Грише даже разрешалось оставаться ночевать в мастерской, пока он не нашёл где жить. Но это, пожалуй, всё, что кому-либо из мастеров было известно из того, что происходит с Гришей.       Потому что Гриша всегда улыбается, небрежно пожимает плечами и с лёгкостью говорит: «Да ничего, всё пучком. Наладится». Он и себе так говорит, даже если очень плохо.       — Ну что, показывай, — говорит Гришино счастье.       Гриша лезет в рюкзак и вытаскивает стопку рисунков, над которыми трудился несколько дней, хотя должен был готовиться к экзаменам. Но в уставе мудрости, который он сам для себя осознал, счастье и экзамены находятся в очень разных весовых категориях.       Мастер разглядывает Гришины работы, молчит. Долго изучает детали и линии, цвета и композицию. Гриша тоже молчит, затаив дыхание. Он надеется, что этих рисунков будет достаточно, чтобы выразить любовь. Надеется, что их примут. Поймут. Что не придётся говорить всё, что внутри кипит словами и страхами. У Гриши в такие моменты, когда нужно сказать что-то очень важное, язык заплетается и руки трясутся.       Мастер поднимает глаза на Гришу, смотрит в упор, очень тяжело и задумчиво. В последний раз он так смотрел, когда Гриша небрежно бросил ответом на вопрос о том, как у Гриши дела дома. Гриша дурак, расслабился и ляпнул, что у него нет дома, ночует в парадной уже с неделю, но это ничего, всё пучком и образуется. И улыбнулся от уха до уха, радостно так, открыто, по-дурацки.       Гриша и сейчас, сглотнув ком в горле, растянулся в улыбке.       — Это мне? — спрашивает Мастер, раскладывая листы перед собой.       — Ага, — говорит Гриша не кривя душой. — Вам. Но вы мне не обязаны, окей? Я просто, чтоб вы знали. Хотите, я больше не буду сюда приходить?       Мастер вздыхает и пальцами мнёт переносицу. Массирует веки, смахивает непослушные волосы назад, чешет бороду. Снова смотрит на Гришу, сцепив руки на уровне рта. Долго молчит.       — Я требовательный, — наконец говорит он и кладёт руки на стол. — Я ревнивый. Я против курения и алкоголя, с алкоголем — даже по праздникам и выходным. Если тебя всё устраивает, Гриш, то я не против. За ручки на улице держаться не будем, до твоих восемнадцати никакого секса, ровно как и татуировок.       Гриша громко нервно смеётся и вглядывается в своё счастье, вдруг тот шутит.       — Ну, а мультфильмы-то с вами можно смотреть? Ну так, иногда. Вечерочком. И восемнадцать мне скоро, так что всё пучком. А… Ну, а я вам вообще нравлюсь? Или вы это так, из… доброты душевной?       — Нравишься, — спокойно говорит мастер и толкается ногами от пола, подкатываясь на стуле к Грише.       Если Гриша раньше нервничал и думал, как бы ничего не ляпнуть тупого, то теперь и вовсе весь подтянулся. Мастер протягивает руки к Гришиным рукам, гладит ладони, чуть разминает и продолжает очень внимательно смотреть глаза в глаза. Гриша улыбается и сжимает ладони мастера в ответ. Ему так страшно, что грохочущей в мастерской музыки он не слышит из-за шума бьющегося сердца в ушах и голове.       Ещё секунду улыбка на лице Гриши держится, но что-то внутри не выдерживает, ломается, губы сжимаются в натянутую линию, подбородок дрожит. Гриша закрывает глаза и старается не выпустить шторм наружу, но тот вырывается из него рваным вздохом и слезами. Гриша сжимает чужие руки так сильно, как только может и чувствует, как солёная капля с носа падает на пальцы, а за ней — ещё одна, и ещё.       — Храбрый мальчик, — ласково говорит ему мастер и лбом прижимается ко лбу. — Разумеется, нравишься. Как уши твои увидел, сразу влюбился.       Гриша фыркает, усмехается и ревёт во весь голос. Счастье, что за музыкой его никто, кроме мастера, не слышит.