autobiography of pain

3асыпай на руках у меня, засыпай, Засыпай под пенье дождя, Далеко, там где неба кончается край, Ты найдёшь потерянный рай. "Потерянный рай", Ария

      Если бы Кроули выпускал букварь, то он выглядел бы примерно так:       А «ангелы» — боль.       Б «боль» — боль.       В «вина» — боль.       Г «гнусность» — боль.       Д «дом» — боль.       Е «евангелие» — боль.       Ж «жизнь» — боль.       В общем, слова были бы не из приятных, а их описание всегда сводилось к боли. Потому что у Кроули всё, блять, на ней взращено. Когда твоя мать — обида, а отец — несправедливость, волей-неволей начинаешь понимать, что ничего другого кроме бесконечной муки тебя не встретит.       Нет, ну, конечно, изначально все было не так плохо. Откровенно говоря, ничего изначально не бывает плохо, потому что дальше только хуже, и понимаешь в сравнении, что да, плохо не было. Как и любой приличный падший, Кроули был ангелом с набором правил, сводов и понятий. Он даже знал несколько молитв! Возможно, если сейчас он немного напряжется, то вспомнит какой-нибудь тривиальный «отче наш».       Кстати, молитвы — хуета.       Даже ангелы это знают.       Возвращаясь к нормальной жизни, Кроули вспоминать бы её не хотел, потому что вспоминать, на самом деле, было нечего. Он просто задавал вопросы. Он просто действительно был честен. Проблема ангельской свиты была в скрытом лицемерии и ханжестве — ну, не считая некоторых конкретных исключений. Кроули действительно хотел быть честным.       Поэтому он хотел узнать то, что вслух произносить нежелательно.       Например, почему они так несправедливы.       Например, почему нужно сеять войну.       Например, почему обязательно нужно иметь в кармане ножик, а после кому-нибудь его засадить в спину.       Например, почему их свет такой грязный.       Например, почему они вносят хаос и смерть.       Если они — святое, то почему их руки в крови?       Кроули хотел знать. Хотел понять. Кроули говорил вслух то, чего не терпят там, наверху. Ханжество многое запрещает проявлять на солнечный свет, и это было тем, чем они жили там.       Кроули не столько было больно осознавать, что он теперь гребаная грязь, тьма, мусор — нет, вовсе нет, он выделил для себя несколько плюсов. Больнее было от того, как происходит падение. Никто, конечно, буквально не падает. Но приятного мало.       В первые секунды ты понимаешь, почему демоны связаны с огнем. Потому что так происходит приход, так происходит сделка. Тебя сжигают. Изнутри. Кроули до сих пор помнит то, как появилось внезапное тепло где-то изнутри, у эфемерного его существа, у самого его начала — тем, чего его породили (а это — несправедливость и обида, что раскроются, расцветут в дальнейшем). Это тепло накаливается, пропитывает изнутри, идет дальше, и только потом разгорается.       Кроули помнит до сих пор то чувство жжения. Огонь ему с тех пор не страшен, огонь ему с тех пор — любовь навек, но он помнит то, насколько это больно. Когда света касается что-то настолько... низкое. Яркое. Горячее. Это было больно.       Оно прожигало, сжигало, пока не оставило вместо крыльев выжженное пепелище, пока Кроули не раскрыл глаза, не видя возле себя ничего, кроме тьмы, чернее и глубже ночи — в ней будто не было ничего и было все.       Кроули помнит то чувство жжения, повышающейся температуры. Он помнит свои истошные крики, разодранные в кровь ладони и запястья, сломанные ногти и полностью окровавленные губы из-за невольных укусов.       И вот ты лежишь — обожженный, в крови и агонии, в самом низу, в холоде и тьме.       И ощущаешь себя гребаной подноготной грязью.       Будто сам Господь плюнул тебе в лицо, будто это он втоптал тебя только что сюда — вниз.       Кроули догадывался, что Бог здесь ни при чем — они пару раз даже мило беседовали. Он даже немного рассказал о плане. Великом и непостижимом плане.       В любом случае, тогда Кроули не было дела до хорошего отношения Бога к нему, ему и на план насрать было. Ему вообще на все насрать было. Тогда он не ощущал ничего, кроме страха, дикой агонии и того, как его эфемерное тело остывает, как крылья срастаются неправильно, как чернеют, как впитывают в себя его кровь. Ощущал пронизывающую боль у лопаток.       Никаких криков и слез — уже тогда он понял, что демонам не положено. Им молчать и терпеть. Страдать и нести в себе.       И вот тогда он познакомился со своей прародительницей — с болью.       Когда он лежал на холодной земле, в отсутствующей тьме, с неправильно срастающимися костями и кровоточащими запястьями.       В абсолютной тишине он слышал хруст собственных костей, ритм сердца, даже то, как кровь скатывается с запястья.       добро пожаловать в ад, сученыш.       Он не знал, как проходил период реабилитации у других демонов. У них не положено было спрашивать и делиться переживаниями. Зато Кроули сразу свыкся с тем, что ныть и страдать тут не положено.       Знать не знал, как это было у других, но он не ощущал боли за то, что он больше не ангел. В нем бурлила только бесконечная ненависть, злоба и обида. Это было несправедливо — то, что он не сделал ничего, что могло бы дать причину для того, чтобы спихнуть его сюда. У них не было ни одной резонной причины для этого, но они, черт возьми, сделали это.       После этого Кроули возненавидел все святое. Потому что нихрена оно не святое — это лживые, лицемерные ублюдки, которым неизвестно понятие чести и честности. Демоны хотя бы были правдивы и честны, хоть и считалось, что доверять друг другу нельзя. Может и нельзя — но Кроули мог рассчитывать на то, что он действительно знал о том, как к нему относятся.       Ещё какое-то время крылья болели, как и спина, кости у основания крыльев даже хрустели иногда. Запястья не хотели регенерироваться и вечно кровили. Кроули перестал их бинтовать — рано или поздно они бы затянулись.       Не было боли за то, что он оказался здесь. Была раздирающая его ненависть, злоба, ярость. Он знал, что вся боль раскроется потом, и он даже был к этому готов, но тогда он ощущал лишь прожженную обиду. Возможно, поэтому и нравился здешним. Если к ним вообще можно было применять слово «нравится».       Демонам ничего не должно было нравиться, хотя это было не совсем правдой.       Кроули здесь даже любили. Ну, ровно настолько, насколько это возможно. Это как в любом трудовом коллективе.       И Кроули обожали.       За прожженную дикую ярую злость, за ненависть, за искреннее отвращение к верхним. Никто не мог иметь такую прочную к ним неприязнь, как Кроули — потому что, черт возьми, только у него была истинная причина ненавидеть их. Этих гребаных ублюдков. Только он один был тем избранным, кому верхние подарили напоследок такую сладкую, сочную, искрящуюся ненависть и злость, что здешние не могли его не обожать.       Но ему очевидно было на это насрать.       Вообще, после того момента, как он валялся на холодном полу в тьме со сломанными крыльями и вездесущими ожогами, ему вообще на всех все равно стало.       Ну, по крайней мере, он так думал, потому что все это просто походило на демо-версию выживания на минималках. Они что-то делают, что-то говорят, вечно холодно и зябко, но вроде прикольно.       На правах любимчика Кроули всегда было прикольно.       Он хорошо делал свою работу, потому что у него была потрясающая мотивация. Никто не мог похвалиться чем-то таким.       Кроули буквально ненавидел все.       Он был воплощением самой ненависти, и в какой-то момент он даже решил, что это и было его предназначением. Это было его смыслом. Но простить верх за ту боль он так и не смог.       Она до сих пор цвела у него внутри — потому иначе быть не могло. Они все носили с собой эту боль, которая была следом от губной помады верха. Это был подарок на прощание. Боль. Их мотивация. Их личный ад.       Всё шло своим чередом, Кроули даже начал успокаиваться — ровно настолько, насколько это было возможно. На самую малость.       А потом он знакомится с Азирафелем. И ему хочется кричать, чтобы хоть как-то сбить это напряжение.       Он помнит этот момент. Он помнит, как заметил белое пятно ещё издалека. Он знал, что это посланник света. Он так давно их не видел, что он ощутил в самом своем нутре такой ярый огненный трепет, что он сможет хоть немного выместить свою обиду. Внизу никогда не было запретов на конфликты с ангелами.       Он хотел конфликта.       Он хотел хотя бы самого малого отмщения.       Но едва он оказался рядом — и всё пропало. Он не знал, в чем была причина, и, возможно, на верху многое изменилось, но он... он не был похож на тех, с кем приходилось общаться Кроули в своем время. Он вообще был другим.       Он действительно был светом.       Это было не прикрытое ханжество, не вранье, не обман. Он был честен и добр. Он — сам свет.       И Кроули понял: обе части действительно отпустили свои лучшие творения на землю, чтобы прославлять свою сторону. Потому что верх послал действительно нечто доброе и светлое. То, что реально могло посеять свет на этой земле. А ад отдал Кроули — саму ненависть, боль и агонию. Он не был всадником апокалипсиса, но он всадник самого ада, тьмы. Он был лучшим.       И они тогда стояли рядом — лучшие из лучших.       Лучезарный и добрый Азирафель, который был светом, и озлобленный, обиженный на свет Кроули, который был тьмой.       Их послали на землю, чтобы они сотворили равновесие. Чтобы они схлестнулись. Создали оппозицию.       И с этим они, конечно, облажались.       В смысле, Кроули действительно хотел вывести Азирафеля на злость или презрение. Он использовал сарказм и иронию, он хотел уличить его в халатности, и он знал, что с любым другим это бы прокатило. Любой другой ангел уже бы ненавидел Кроули, любой бы уже вступил в драку, но Азирафель... он лучший, понимаете?       Он тут для света, и в нем не было места для презрения и ненависти.       Когда начался дождь, Кроули незаметно вздрогнул, когда белое шикарное крыло ангела размахнулось над ним. Он замер — и сердце его замерло тоже. Буквально на секунду он замешкался, но он не смог отказать себе в соблазне. Поэтому он невольно привстал ближе, укрываясь от дождя под белым крылом. Таким же, что когда-то было и у него.       И в тот момент, стоя у садов Эдема, смотря в безграничное пространство, он ощутил, как захватило дух. Его внезапно попустило. Вся его ненависть, вся его ярость. И в тот момент расцвела боль. Это было самое прекрасное рождение чего-то настолько отвратительного.       В груди будто что-то сдавилось, теснилось, разнеслось нытьем, и Кроули лишь поджал губы, прижавшись плечом к плечу ангела. Он был теплом. Змеи любят тепло.       Ненависть была укрощена. Боль обрела своё верховенство.       И Кроули знать не знал, к чему это могло привести, но в тот момент он просто позволил себе стоять под чужим крылом рядом с воплощением добра и света, и не чувствовать к нему обиды.       Кроули не хватало этого.       Ему не хватало кого-то рядом.       И это было превосходно.       Ненависть утихла       Боль и обида были возрождены в лучшем своём проявлении.       Если бы Кроули пришлось хоть с чем-то сравнить последующие бесчисленные года, что он провел периодически рядом с Азирафелем, то он бы сравнил это с алкоголем. Только без возможности убрать его из организма. Это приятно, это весело, но буквально через несколько часов начинает болеть желудок, тошнить, сушняк и другие прелести реакции организма на большое количество алкоголя.       Кроули нравится быть пьяным Азирафелем. Он добр и честен, он открыт. Кроули ощущает себя рядом с ним так спокойно и хорошо. Он в миг расслабляется, и все теряет свою ценность кроме этого момента.       А потом его тошнит этой болью. Буквально кровью.       Это колесо сансары. Это то, что он не смог бы бросить. Никогда. Ни за что.       Времяпровождение с Азирафелем было бесценным. Кроули выполнял свои поручения без особого энтузиазма (но по-прежнему хорошо и мастерски — это его искусство, он не мог остыть к этому полностью), потому что это более не отдавалось в нем былым восторгом, но он по-прежнему их выполнял. Пока, конечно, одним днем к нему не пришла идея, что можно объединить свои усилия с Азирафелем. Не с первого раза, но он его уговорил.       Откровенно говоря, Кроули уже было все равно на свою главную роль тут — на земле. Он лучший, но он отдан не своей работе, он весь и полностью — для Азирафеля. Ему так этого не хватало, он так в этом нуждался. Это его тешило. Взгляды Азирафеля в его сторону — неоднозначные и неловкие. Так на Кроули никто не смотрел, и такое проявление внимания от ангела было таким... нужным.       Эти его взгляды — следящие, тайком. То, как он быстро взгляд отводит, как просто мечется взглядом, желая увидеть реакцию. Кроули не знал, что творится у него в голове, но в его глазах он читал любовь. Он знал, что истинные ангелы и есть воплощение любви, и он не сомневался, что Азирафель — любовь. Поэтому это было чем-то нормальным — то, что Азирафель его любит. Это было волшебно.       Это то, чего Кроули не хватало буквально с начала своего сотворения. Любви.       Азирафель любил его. Кроули хотел в это верить.       Он вылавливал его взгляды, неловкие улыбки, дерганые касания.       Он хранил их бережно в памяти. Ночами перелистывал в своей голове как диафильмы. За это действительно стоило терпеть ту боль, когда он стал падшим. Это явно того стоило.       Того, как Азирафель касается его плеча и после возле уха говорит: «будь спокойнее, Кроули».       Кроули не по статусу быть спокойным, но он вмиг успокаивался, и внутри будто начинала бушевать какая-то истома и приятная усталость. А потом Азирафель убирал свою руку, и этот момент отпечатывался точной копией в памяти Кроули, чтобы ночами он пересмотрел это под разными углами.       Первые несколько тысяч лет все было действительно прекрасно. Пока Кроули не понял, что любовь Азирафеля к нему опасна. В первую очередь, для самого ангела.       На самом деле, Кроули пытался относиться спокойно к дистанции между ними, к попыткам Азирафеля скрыть свои взгляды, скрыть себя и свои мысли. Он относился к этому как к некой игре, потому что — он ведь знал правду, так? Потому его просто забавляло поведение Азирафеля.       Это ведь не по-настоящему, да? Это не искренне. То, как Азирафель его отталкивает, не подпускает, избегает.       Это всё шутка, да?       Ведь Азирафель любит его. Он не мог не любить его.       Но потом Кроули понял, что нет — нихрена это, черт возьми, не шутка.       Азирафель вечно будет держать эту дистанцию, веками будет отдергивать его, ставить на место своими «мы разные», отдергивать себя. Потому что Азирафель действительно свет, он — добро. И он не может позволить себе действительно тянуться к Кроули.       Азирафель будто бы хотел оградить их.       Кроули усмехается.       Поздно, милый, — застревает у Кроули в глотке, — ты уже стал моим пульсом, и что же мы будем с этим делать?       Кроули ответ, кстати, знает.       Ничего.       Ничего они, блять, с этим делать не будут.       Ты демон, ты и терпи эту боль. Азирафель, наверное, даже сам не знал, что вселял в Кроули надежду, крохи счастья и веры, а после сам же отсекал все пути и возможности, загоняя ему иголки под ногти, и каждый резкой фразой флешбеками прогонял пред глазами Кроули тот момент, когда он лежал один, беспомощный и слабый, избитый и покалеченный в той тьме.       Каждая попытка Азирафеля сделать все правильно — падение для Кроули.       Это всё дикая невероятная боль, которая его переполняла.       Он сходил с ума. Кажется, буквально терял рассудок в боли и непонимании, что росли в его теле и существовании с каждым днем все сильнее напитывались его слабостью и беспомощностью.       Ненависть терялась, и Кроули элементарно путался в собственном деле и предназначении. Он падший — уверял он себя. Он сама ненависть — повторял как мантру.       Я неудачник — к Кроули приходит озарение, когда он понимает, что не сможет убить ребенка.       Когда он стал отходить от чистого зла, переходя на более лояльные способы, путь "выбора", легкого толчка? С начала мироздания? Когда увидел Азирафеля?       Черт возьми, он даже не хотел смерти людей, когда начался потоп. Он действительно был потрясен таким поступком от Бога. И, кажется, это действительно было для него шоком осознать, что в нём сострадания больше, чем в Боге.       В Кроули, блять, есть гребаное сострадание.       Он осознал, что не сможет убить антихриста, потому что он блядский ребенок. Просто не сможет. Не получится. Он это знает наверняка. Он был в этом уверен.       И тогда он начал понимать, что эта боль и обида, что росли в нем, все-таки начинали его жрать.       Он не мог быть больше лицом ненависти. Он больше вообще ничем не мог быть. Он был потерян в боли от отрицания Азирафеля, он не мог быть злом. Он никто.       он ошибка.       он тот слабак, который валялся с кровоточащими запястьями и болящими преломленными крыльями.       Вот кто он.       Он, черт возьми, даже ощущал боль за осознание того, что возможен конец света. Он не хотел этого. Он не понимал этого. Не принимал. Он помнил слова всевышней — конечно он помнил! Но кто мог знать, что все это могло иметь такой масштаб?!       Ещё тогда, в своем доме, он ощущал нестерпимую боль в самом своём нутре, не похожую ни на что. Оно всё наваливалось на него, придавливала, не давая дышать. Будто бы что-то росло прямо из его легких, обвивало сердце, сдавливало. Будто бы в его венах тек керосин, а не кровь. Будто бы старые раны на запястье раскрылись и теперь кровили, и наложение швов уже не поможет. Нитки разорвутся, пройдутся шершавой поверхностью сквозь кожу, а он продолжит истекать кровью, разделяя эту боль с самим собой.       В тот момент, когда он осознал масштабы всеобщей проблемы, он ощутил себя таким потерянным и напуганным. Таким слабым и беспомощным. Будто бы вся злость, сила, ненависть действительно были сожраны болью, отчаянием и дикой мукой, которая одолевала его последние три тысячи лет.       Тогда он действительно был напуган, и он не хотел ничего, кроме как спасти Азирафеля и себя. Несмотря на то, что он услышал эти слова о том, что они не друзья, он не мог позволить себе оставить Азирафеля здесь одного.       В конце концов, Кроули знал, что он его любил.       (на самом деле, нет, он уже не был в этом уверен).       он не был уверен ни в чем.       Это выглядело так, будто от него отреклись все. Небеса и ад. Азирафель и его собственная взращенная ненависть. Будто бы он остался один на один с этой болью, и был таким потерянным и слабым, что не смог бы сделать ничего.       Он знал, что ему надо было немного потерпеть, и он найдет в себе силы, чтобы встать. Он всегда находит в себе эти силы.       Очередной отказ Азирафеля поселился в нём новым гнойником, болящим, кровящим. Мерзко, противно, больно, возможно — смертельный исход. Боль перетекала в абсцесс. Кроули хотелось скулить, рыдать, орать — хоть что-нибудь, чтобы ослабить эту удавку с его шеи.       Он хотел схватить Азирафеля за шиворот его рубашки, впечатать в стену и выкрикнуть: «— неужели, блять, неужели ты не видишь как я страдаю из-за тебя, неужели ты не видишь, что я на все готов ради тебя, неужели ты не понимаешь, что у меня нет ничего, кроме тебя?! Неужели...       неужели ты позволишь мне умереть в этой боли       неужели ты действительно хочешь меня оставить...».       Выдох из Кроули вырывается судорожным и тяжелым, и он утыкается лбом в сжатые кулаки, закусывая губу. Его дыхание тяжелое и сбитое, а сердце бешено колотится в глотке. Руки ледяные.       Он просто ступил не туда. Он просто ошибся. Но он не виноват. Он не заслужил этого. Он, черт возьми, не заслужил этой боли и мук. Никто, блять, не заслужил — так почему, почему именно он должен терпеть это, пропускать сквозь себя и носить внутри? Почему, блять, Господи, неужели твоя доброта тоже всего лишь блядский миф?!       Неужели свет добра никогда не был таковым? Неужели он всегда был настолько ярким, что приносил лишь резь и боль в глазах?       Неужели Кроули ошибся даже в Азирафеле?       Нет, Дьявол, конечно же он не мог его обвинять. Конечно же, он не мог. Для Азирафеля это было опасностью — любить Кроули. Поэтому он позволил себе эту любовь только в улыбках и взглядах, интонациях и самых неловких и случайных касаниях.       Он был благодарен ангелу даже за просто присутствие в его долгой жизни. Он, правда, был благодарен, но, черт, как он должен был стерпеть боль? Боль дистанции, нежелания подходить ближе, боль отказов и ощущения недоверия? Как он должен был это принять?       Он живет с болью с момента своего падения. Ещё когда совершил этот прыжок в бассейн серной кислоты, обжигая свои внутренние органы, нося в себе эти ожоги постоянно. Они не заживали, не регенерировались, они — вечно болели. Они болели везде. Изнутри. Буквально.       И, Дьявол, он даже привык терпеть эту боль. Привык даже к тому, что Азирафель боялся его подпустить к себе. Но сейчас это было невозможно. Он терял рассудок в этой боли. В намертво припаянной к нему, яростно скрываемой боли.       Он — сосуд для неё. Он её воплощение. Нет, это уже не боль его прародительница, теперь он — и есть она. Он её воплощение, он её чистейшее проявление, он идеален в этой сущности. Но это не то, чем можно было бы гордиться.       Он на протяжении такого времени хотел достучаться до Азирафеля. Да, их командование, да, их верхушка — это всё якобы сдерживающий фактор. Азирафель боялся порицания, боялся изгнания. Кроули не мог его обвинять, потому что знал, что это ему нечего терять, а Азирафелю — было.       Но они ведь — часть одного целого. Они похожи. Они идентичны. Они не просто инь-янь, они — баланс этого мироздания. Им отведена такая роль, и ради этого Кроули готов был стерпеть все что угодно. Эту гребаную дистанцию и попытки Азирафеля обмануть самого себя.       Потому что Кроули не хотел сомневаться в том, что Азирафель его не любил (хотя приходилось).       Он помнил его взгляд, даже не так — он знал этот взгляд. И эта была любовь. В истинном проявлении.       Кроули больше никто не любил в его жизни. Только Азирафель.       Поэтому Кроули не мог на него злиться, нет — никогда.       Они начало двух порождений противоположного, они — возрождение начала. Лучшие из лучших. И Кроули сейчас сгибается от боли. Он надевает очки, скрывая за ними непоборимую тоску и мучения. Он скрывается от всех, и в том числе от Азирафеля.       Азирафель обязательно будет обвинять себя в этой его боли, и, конечно, окажется прав. А Кроули не хочет, чтобы он обвинял себя хоть в чем-то. А тем более в таких вещах. Кроули не позволит себе быть причиной несчастья Азирафеля. Ни за что. Никогда.       У Кроули нет много времени, и он снова собирал себя по кускам за то время, пока ехал в свою квартиру. У него есть всего несколько минут на то, чтобы зашить раскрытые раны, небрежно наложить швы. Он знал, что он очень херово их накладывал, неверно себя сшивал, и как итог — от неверного шага они раскроются и растекутся куда более мучительной болью.       Азирафель хочет принять его. Кроули это знал, более того — он это чувствовал. Он его любит, он его знает, он его чувствует. Но, черт, он действительно само добро, поэтому он хотел спасти этот мир. Кроули тоже хотел, потому что эта планета дала ему лучшее, что могла — сосуществование с Азирафелем. Она дала им лучшие времена, лучшую боль, лучшие моменты. И Кроули тоже всем сердцем хотел спасти, сохранить эту планету. Но ещё больше он хотел спасти Азирафеля.       Что ж, он проебался даже с последним. Поэтому он собирался и сшивал себя по кускам, пока ехал в гребаной машине.       Он привык терпеть.       Его охватывал страх, потому что, черт, это же он проебал антихриста, это он вина этому. И он пока не готов плавиться в святой воде — а вся эта компашка вполне могла ему это устроить.       Всего несколько минут, чтобы собрать себя по кускам, угомонить бурлящий в венах страх и придумать для себя новую часть своей бесконечной жизни.       Всего несколько моментов.       Поэтому Кроули гениален.       Он должен сделать невозможное в сжатые сроки. И он всегда это делал.       Кроули — лучший.       Ад получил себе лучшее, что могли отдать небеса.       что ж, не то чтобы это был равный обмен — кроули до сих пор не простил небеса за ту боль.       и никогда не простит.       Но само убийство своего типа-собрата-демона было для Кроули чем-то... интересным. Он ненавидел небеса и ад в равной степени, но тогда он ощутил приятное сдавливающее чувство в самой груди. Он ощутил мурашки по коже. На самом деле, убийства у демонов в крови. А он так редко к этому прибегал, что каждый новый раз — так сочно, так сладко. Он одним щелчком пальцев мог бы сломать ногу, руку, проткнуть ребром сердце. Что угодно. Но это было так редко, потому что он не хотел бы даже в перспективе расстраивать Азирафеля чем-то подобным.       И, о, Дьявол, он наконец-то смог убить хоть кого-то.       Это было чем-то не просто сладким — это было долгожданным. Наверное, так бы отозвалось его тело, если бы в один день Азирафель смог бы себе позволить не слушать небеса и действительно стать ближе к Кроули, признать его, признать себя.       Ещё Кроули знает, что в его жизни даже за маленьким счастьем кроется огромная боль. Так повелось со времен создания мироздания. Ещё когда он стоял там, на башне у садов Эдема под крылом ангела. В момент, когда боль в нем достигла своего пика, расцвела во всей своей красе. Ещё тогда он это уяснил.       Энтони Дж. Кроули, конечно, известно, что за любым его глотком кислорода следует дикая агония внутри его органов. Внутри его тела. Кислород подстегивает огонь, насыщает его. Ожоги от серной кислоты разжигаются с удвоенной силой, и первый болевой приступ всегда самый острый и самый сильный.       Знаете, что ощущает Кроули, когда стоит на коленях среди огня? Среди гребаного огня, и даже он обходит Кроули стороной, страшась этой боли, которая то ли гнила, то ли цвела в нем.       Представьте себе то, как без анестезии один за другим вырывают зубы.       Представьте себе, как тонкие острые иголочки проходят под ногти, разрывают этот нежный слой плоти между ногтевой пластиной и самим пальцем.       Представьте себе страшнейшую зубную боль от сильнейшего, прогнившего кариеса.       И умножьте это примерно на десять, плюс сгорание в сознании, помноженное на захоронение заживо.       Что-то такое ощущал в тот момент Кроули стоя среди огня.       Это было глубже отчаяния, сильнее страха. Кроули так и не подобрал для этого слов. В миг прежняя мука и агония показалось ему такой незначительной — хотя бы потому что с этой болью Кроули имел рядом Азирафеля.       А сейчас нет. Всё.       Сразу начинало казаться, что все те споры, все попытки достучаться, все недопонимание и держание на расстояние вытянутой руки было таким бессмысленным и глупым на фоне того, что Кроули в принципе имел право находиться рядом с ним, занимать хоть какую-то роль в его жизни.       Всё в миг показалось таким глупым и обесцененным.       В миг, когда он вставал на подкашивающих ногах. Меньше всего хотелось вставать. Хотелось сгореть к хреновой матери. Выпить святой воды. Хоть что-нибудь, что облегчит его страдания. А в его случае это была исключительно смерть. Быстрая и совсем немного болезненная.       Его руки дрожали, его ноги его не держали.       Сам огонь боялся его. Он сам боялся себя — в своём диком прожженном отчаянии и глухих попытках избавиться от своей ноши.       Это будто была одна большая издевка. От Бога или Сатаны — Кроули не знал. Сейчас его глаза были насквозь переполнены слепым отчаянием и ужасом осознания.       Это несчастные глаза.       Исчадие ада с глазами святой наивности.       Кроули был обессилен.       Это даже не было ментальной или физической слабостью. Его будто выпотрошили. Не оставили ничего. Лишили плоти, своего существа, начала и конца. Будто он был просто сшитыми лоскутками человеческой кожи.       Не хотелось больше останавливать апокалипсис.       не хотелось на Альфа-Центавру.       Если этому миру суждено сгореть, то Кроули готов сгореть вместе с ним. Потому что без Азирафеля все потеряло свою ценность — в том числе и собственная жизнь. Если его не убьют за то, что он потерял антихриста — он сделает это сам. Ему несложно.       ему хочется собственной смерти.       Слово «суицид» обретает новое и более четкое понятие.       Люди гениальны в своих изобретениях — Кроули никогда не стремился это оспаривать. Не видел в этом нужды. Элементарно.       Всё это гребаное дерьмо. Вся его жизнь — дерьмо. От начала и вплоть до этой секунды. Он жалел, что его вообще создали — ни небеса, ни ад, конечно, не смогли бы разделить его чувств, но зато он себя ощущал именно так. Ужасно. Мерзко. Отвратительно.       Это даже уже и не боль. И не отчаяние. Кроули бы выдумал для этого новое слово, но ему не хочется. Это уже просто не имеет смысла.       Но ад его бы похвалил за создание нового ощущения, нового чувства — куда более болезненного, ядовитого и сжирающего. Но учет уже давно никто не ведет, и Кроули это все не всралось — будем честны.       Алкоголь не несет в себе того обезбола, который ищет Кроули, но яро пытается в нём найти этот отклик. Отклик истомы и уходящий тяжести. Но он вливает в себя раз за разом все больше, но не меняется ничего. Мир перед глазами кружится и вертится, как на детской карусели, и самого Кроули крутит внутренними органами, но в целом — ничего не меняется.       Может быть, он становится чуть более уязвим в проявлении своих эмоций, поэтому все из него рвется с удвоенной силой. Вырывается в том, как трясутся его руки, как содрогается голос, как бегают глаза, какие слова рвутся из его глотки.       Всё это блядский цирк уродов на ярмарке выходного дня. Так воспринимает эту секунду Кроули без Азирафеля.       никто, блять, не имел право убивать его. никто.       Кроули бы лично каждую тварь, что была к этому причастна, святой водой напоил, поджег собственными руками, прожигая жаром, идущим из самых ладоней, огнем, что у него в венах полыхает вместо крови.       Он бы лично каждого страдать заставил так, как даже он не страдал, но он... не видит в этом смысла.       Без Азирафеля всё лишено смысла. Абсолютно.       Был только он, алкоголь и боль.       Его даже бармен слушать не хочет — не то чтобы Кроули удивлен, со стороны он наверняка звучит либо как шизофреник, либо как придурок. Не то чтобы это было правдой.       Мир разноцветное месиво, складывается в стеклышки калейдоскопа, выворачивается наизнанку. Кроули догадывается о том, какой у него сейчас взгляд.       исчадие ада с глазами невинности.       Кроули догадывается о своем взгляде и думать об этом, конечно, не хочет. Он приучил себя к боли, он к ней выучился, ему от неё уже даже не страшно. Это только с самого начала первые приступы добивают до хрипа, до тряски, до скулежа, а потом — привыкаешь.       Это всё сказки, что к боли привыкнуть нельзя, а тем более к сильной. Это все говорят люди, которые сталкивались с действительно страшной болью два или три раза за жизнь. Люди, живущие в ней постоянно, готовы будут поклясться всем своим существом на то, что привыкнуть можно ко всему.       Даже к самой дикой ужасной боли.       Разум, сущность и сознание сильнее, чем можно представить. Главное думать, что это даже прикольно.       Всё дело в воображении. Кроули знает.       На самом деле, когда перед его глазами маячит белое пятно очертаниями смутно напоминая Азирафеля, Кроули минут пять уверен, что у него белая горячка или что-то вроде того. Он не был до конца уверен, что его может поразить что-то вроде таких штук, но на тот момент это было самым правдоподобным вариантом.       Даже когда он начал говорить, тяжесть в груди продолжала цвести, а странное давящее чувство продолжало давить его изнутри глотки, угрожая вырваться рыданиями. Его руки по-прежнему продолжали дрожать, а голос звучать слишком избито и потеряно. Он продолжал думать, что это всё фантасмагория, мираж, иллюзия, галлюцинация — что угодно.       Поэтому боль продолжала душить его на протяжении всего диалога, пока Азирафель не упомянул ту книгу и Тэдфил — тогда его будто осенило. Несколько секунд буквально — он остался один на один сам с собой. Будто весь мир исчез, все пространство, и даже Бог с Сатаной. Только он сидел и ощущал, как удавка с шеи спадает, а тот груз внутри будто резко начал разлагаться, пропадать внутри, оставляя за собой только странное приятное опустошение.       Некоторое время он пялился в раскрытую книгу. Это не было иллюзией. Азирафель был жив, просто вышел из игры.       Круговорот эмоций Кроули — в этот же миг в нем снова появился стимул к борьбе, мотивация к попыткам остановить Армагедон.       Он напряженно сглотнул и сжал в руках обложку книги, потому что, черт возьми, он не до конца был уверен касательно того, что это было нормально — настолько зависеть от Азирафеля. Он ему даже ничего не должен и всеми силами отрицает что между ними что-то большее. Что между ними любовь цветет уже давно, что на них их чувства и нахождение рядом друг с другом взращено.       Азирафель ему ничего не должен, и у Кроули не было гарантии на то, что всё это не продолжится. И, черт, он был полностью зависим только от Азирафеля. Его слов. Его нахождения рядом. Его существования в принципе.       это его       «я заберу тебя, где бы не был — я заберу».       То отчаяние, которое дрогнуло в его голосе в момент, когда он это говорил — это осознание, что он готов был залезть в озеро святой воды, если это потребуется для того, чтобы забрать его, где бы он не был.       Кроули готов был бежать куда угодно.       Ради Азирафеля.       Только тогда с каким-то странным глупым пустым страхом он осознал то, насколько был зависим от Азирафеля. Будто все его существование — для него.       будто бы его жизнь — для него.       Что ж, возможно, это и было правдой, в любом случае, Кроули надо было спешить к авиабазе, потому что там должен быть Азирафель. А там уже хрен с ним — хоть Апокалипсис, хоть концерт с участием Фредди Меркьюри. Кроули уже насрать на это будет, лишь бы ощутить всем своим существом присутствие Азирафеля. Другое не имело значения.       Это американские горки его эмоционального состояния.       Сначала ты падаешь в котел бурлящей серной кислоты, потом лежишь без сил с обугленной кожей,       а потом мчишься в своем бентли в пылающую неизвестность.       Кроули уже настолько отчаянный и пропащий, что это даже не воспринимается им как что-то опасное. Ему если и есть, что терять, то только Азирафеля, собственное тело не имеет никакого смысла.       Он отчаян, он взбешен, он зол. В нем бурлит ярость и удовлетворение, когда на сиденье рядом с ним Хастур теряет свою оболочку. Это так приятно, Дьявол — словами не передать. Кроули может ощутить то уже знакомое приятное сдавливание в грудной клетке. Оно бурлит в нем, цветет, захватывает его разум.       Кроули безумен в своей боли, в своей мотивации, в своём облике.       Сам огонь предпочитает не влезать к нему под кожу, потому что Кроули сейчас сам как сплошная концентрация чего-то намного более опасного, чем собой представляло пламя.       В Кроули бурлит столько эмоций, что он сам понятия не имеет, как не захлебывается ими.       Это даже не привычка — это что-то намного сильнее.       Кинутое «я с этим разберусь» звучит не как одолжение, как долг скорее. Кроули уже и вправду готов разобраться со всем — он только что вышел из горящей машины, он только что, блять, ехал в горящей машине по полосе смерти. Ему уже ничего не страшно.       Он ко всему готов.       (кроме потери Азирафеля, разумеется)       Кроули успевает едва выдохнуть, а после — сделать короткий рваный вдох чистейшего кислорода, и — бум — его окатывает кипятком. Он смотрит на это через плечо и ощущает, как сердце пропускает удар.       Всё это дряная шутка Господа и Сатаны. Всё это издевательство над ним — эти мысли циклично проносятся в его голове, когда он падает на колени. Будто бы он мог надеться на что-то другое.       Это порочный круг извечных потерь в жизни Энтони Дж. Кроли. Это не прекращающаяся боль. За каждым вздохом следует разжигание давно живших в нем отвратительных ощущений.       Каждый вздох с облегчением — это прелюдия к последующей агонии. И ничего более.       по крайней мере, он привык к этому. определенно.       Они хотя бы смогли предотвратить сжигание этого мира в праведном или не очень огне. Хотя бы не будет никаких войн, и максимум — несколько демонов найдут Кроули и казнят его за предательство. Ну, ничего же страшного, верно? Смерть его уже не пугает. Совсем.       В любом случае, все должно было наладиться?       Он не знал.       Азирафель будто где-то глубоко внутри по-прежнему не был согласен с этим «наша сторона», хотя недавние события должны были только подтвердить это, так? Кроули был в этом уверен. Потому что ничего не могло являться более ярким примером для того, чтобы олицетворять то, что они — одно целое.       Без света и тьмы, они — одно целое.       В любом случае, Кроули по-прежнему ощущал сопротивление глубоко внутри Азирафеля. Его хватило на ломаную улыбку. Усмешку даже. Он ждал шесть тысяч лет, что же — может подождать ещё столько же.       Он просто будет слепо хранить в памяти момент, когда он подал ему руку, а Азирафель протянул свою в ответ. Когда их ладони соприкоснулись, и — о чудо — это было великолепно. Они пожимали друг другу руки и ранее — Дьявол, конечно же да — но тот жест не имел ничего общего с рукопожатием. Это было что-то выше, и Кроули это ощущал — поэтому этот момент был бесценен.       В автобусе было достаточно пустынно, и Кроули спокойно откинулся на кресло, улыбнувшись, прикрыв глаза. Он ощущал некое умиротворение (насколько оно вообще могло быть в нем при всем своем комплекте агонии, боли и дикой муки). По крайней мере, эта планета в безопасности на некоторое время. По крайней мере, они снова рядом, и не то чтобы Кроули продолжал надеяться на что-то большее.       Они хотя бы рядом. Пора начать ценить то, что он имел.       — Кроули?       Энтони приоткрыл один глаз, заметив, как Азирафель немного повернулся к нему корпусом. Он выглядел едва встревоженным, будто волновался. Будто хотел сказать что-то, о чем очень долго думал, но отчего-то не решился произнести в слух.       — Да?       Кроули ощущал себя действительно расслабленно, и эта легкая улыбка, которая все меньше походила на усмешку, самому Кроули теплилась в груди, потом что это, черт, это было так приятно. Улыбаться, осознавая, что пока что самое страшное позади. Что Азирафель не умер вслед за этим миром. Что они были в порядке — настолько, насколько это было возможно.       Кроули был переполнен болью, но ещё — любовью. Именно поэтому ему хватало сил для того, чтобы терпеть.       Ему всегда будет хватать сил для чего-то такого.       — Знаешь, я... я давно хотел спросить, — он на секунду отвел взгляд, а после резко уставился им в Кроули, настолько решительно, что Кроули даже невольно напрягся подобной напористости от ангела. — Как ты можешь улыбаться?       У Кроули резко опустились плечи и он лишь непонимающе моргнул — хотя он вообще редко моргал.       Он не особо понял посыл такого вопроса, но Азирафель выглядел действительно напряженно, будто... волнующимся?...       — Я говорю о том, — голос Азирафеля был фальшиво-спокойным — Кроули ощущал то, как его трясет изнутри, — ты ведь весь болишь. Я чувствую твою боль. Когда касаюсь. Как с такой болью можно иметь силы на улыбку?       — Ты? С каких пор ангелы ощущают что-то кроме любви? — Кроули правда хотел свести это всё в шутку, потому что он просто не был готов говорить о чем-то таком вслух. А тем более с учетом того, что вина этой боли только что сама о ней спросила. Нет, конечно, на Азирафеля была только часть, далеко не вся — но все же настоящая боль в Кроули была взращена из-за Азирафеля.       — Ты сам всё прекрасно знаешь, — Кроули на секунду показалось, что эту фразу Азирафель чуть ли не пробасил. Он действительно был серьезен. Он действительно волновался. — Мы способны ощущать другие проявления чувств — но только если они особенно сильны. Как вы — легко ощущаете отчаяние и досаду, но с трудом различаете любовь и счастье. Но при особо сильных...       — Да-да, все, я понял, не надо!       Кроули резко прервал его, откинул голову назад и тяжело выдохнул.       — Ты не думал, что тебе могло показаться? Я же демон, Азирафель, — он развел руками, усмехнувшись, — нам не положено чувствовать. Мы не можем.       — Кроули, ради Бога, не ври мне, — голос Азирафеля будто отдался эхом изнутри Кроули.       — Ради Бога? — ехидно подметил Кроули, криво усмехаясь, изогнув насмешливо бровь.       — Ради меня?..       — И ты думаешь, что это сработает? — он оперся щекой о кулак, глянув исподлобья. Азирафель выглядел встревоженным. Азирафель выглядел так, будто действительно любил его всю свою жизнь, и сейчас уже не мог терпеть этой боли в нем. — Ладно, это сработало.       Он откашлялся и резко выпрямился. Его плечи были напряжены, а губы поджаты. Он уставился взглядом в сиденье напротив них.       — Мне страшно представить масштабы этой боли, если её чувствую даже я, — тихо промямлим Азирафель, и Кроули уловил краем глаза неловкое движение его руки, будто бы он хотел коснуться его, но так и не решился.       — Всем демонам больно, Азирафель, — покачал головой Кроули, его голос прозвучал сухо и ломко. Бесчувственно и опустошенно. Азирафель слабо вздрогнул — потому что он никогда не слышал голоса Кроули таким. Он не слышал, чтобы в нем не было ни одной эмоции. Чтобы он был мертвым. — Поэтому мы все подсознательно боимся стать падшими. Не из-за злодеяний и тьмы — нет, вовсе не из-за того. Потому что мы все прожжены болью. Мы все страдаем. Но об этом никто не говорит. Нельзя, — он сорвался на шепот и повел плечом. — Потому что нам насрать, — он тяжело выдохнул и помассировал виски. Он пытался обмануть насчет этого даже самого себя — бесполезно. Он знал, но зачем-то повторял это снова, будто бы могло помочь.       — Я же просил тебя не врать мне, — Азирафель повернулся к нему, и Кроули ощущал этот глубокий пронзительный взгляд на себе. Взгляд с мольбой. Кроули не должен был врать, но правду язык не поворачивался сказать.       Кроули промолчал. Он действительно не был готов говорить о таком. Никакой демон не будет готов о таком говорить. Это не просто личное. Это как вырвать из своей грудной клетки своё прогнившее сердце и тыкать им в лицо окружающим. В общем, приятного мало. Ни для самого демона, ни для окружающих.       — Последний вопрос? Могу я?.. — Азирафель ощущал, что Кроули не хотел об этом говорить, а Азирафель не хотел на него давить. Кроули был напряжен как оголенный нерв. Он звучал непривычно и пугающе. Он впервые показался потерянным.       Кроули кивнул.       Отказывать Азирафелю он не мог. Не умел.       не хотел.       — Что насчет ваших крыльев?       Кроули внезапно посмотрел на него, и на его лице отразилась такая дикая бешеная усмешка, что где-то глубоко внутри у Азирафеля что-то с надрывом хрустнуло. Будто бы сейчас он буквально ощутил его боль не касаясь.       Кроули сказал с ядовитым шепотом:       — После падения они сломаны, а потом неправильно срастаются и болят. Не переставая.       Азирафель следит за тем, какое бешенство, какая презрительность, какая ядовитость отражается на лице Кроули. Он видит то, как Кроули смеется над этой болью.       И Азирафель восхищен этим зрелищем.       Это было прекрасно.       Абсолютно точно это было прекрасно.       Кроули шепчет:       — Поэтому никто не хочет быть демоном. Поверь, если бы не эта боль, туда бы очередь стояла, потому что злость соблазнительнее счастья. Мне-то про это известно. Но проблема в том, что истинная злость вытекает из нестерпимой боли. Поэтому никто не хочет быть нами. Быть с нами. Всё в наших руках становится грязью и болью. Абсолютно все.       Кроули вырывает из себя правду кусками мяса и крови, и дарит её Азирафелю.       Проблема была в том, что он действительно не мог позволить его себе. Потому что в его руках все растекается в бензинную лужу, очерняется. А он не хотел, чтобы с Азирафелем было что-то подобное.       Поэтому они не могли быть действительно близки.       Демон просто поглощает ангела. Тьма проникает в свет. Загрязняет его.       Они не всадники апокалипсиса, они — частица важного механизма. Они оскверняют буквально все.       Кроули следит за выражением лица Азирафеля. Он спокоен, но в его глазах он способен различить сопереживание.       По крайней мере, так Азирафель мог почувствовать его боль. И это в некой степени было превосходно.       И Азирафель сказал:       — Но как нам повезло с тем, что мы уже давно поняли, что сами определяем свою реальность. Что мы — не чистый свет и тьма.       Кроули неосознанно попятился, но вовремя взял себя в руки. Они действительно не могли быть чисты. Потому что они часть одного целого, и даже при всем желании нельзя было бы разделить их в равных пропорциях. В целом, в тандеме, они сойдут за свет и тьму, но по отдельности — никогда.       — Мне жаль, что тебе приходится это переживать.       — Но мне насрать.       Кроули хмыкнул и откинулся в свободной позе на спинку кресла. Он уставился взглядом в потолок. Закинув одну руку на спинку, он рвано выдохнул. Он даже смог ощутить то, как ему едва полегчало после этого короткого, даже не совсем честного диалога.       Он даже не вздрогнул, когда Азирафель на ощупь нашел его руку. Кожа у Азирафеля теплая. Он знает это. Кроули не думая хватает его за указательный палец. Он ощущает, как большим пальцем Азирафель поглаживает его по костяшке.       — Ты сам это выбрал, — хрипит Кроули. Он знает, что Азирафеля сейчас навряд ли разрывают приятные ощущения.       — Мне нравится, — он хмыкнул. — Я привык к твоей боли. Уже.       Кроули усмехнулся и закрыл глаза. Кожа у него теплая-теплая, но главное — желанная. Касания их у него в памяти хранятся, но это самое долгое он сканирует с особой тщательностью.       — Где оно болит? — его осторожный голос кажется таким неуместным в жизни Кроули, что тот свято уверен в том, что просто не заслужил его. Поэтому он никогда на него долго не злился.       Голова Кроули была по-прежнему вздернута кверху, а голос всё так же дрожащий где-то внутри, когда он говорит:       — Везде.       Он даже не врал. Он весь болит. Полностью. Он изнывает. Ему больно, ему страшно, ему холодно. Ему ужасно. Его тошнит.       — Что ж, тогда надо немного потерпеть.       Кроули ощущал, как легким движением руки он проскользнул к затылку, чуть надавливая. Кроули подвластен ему, поэтому склонился головой к чужому плечу. Темные рыжие пряди едва щекотали шею, а пальцы Азирафеля пропускали волосы сквозь, мягко поглаживая. Кроули знает, чем занимался Азирафель. Он убаюкивал его боль. Это намного эффективнее того, как Кроули в кратчайшие сроки зашивает сам себя так, что остаются болезненные шрамы.       Так умеют только ангелы.       Только ангелы могут успокоить боль. Демонам такого не было дано. Не заслужили.       — Да, ты прав, — прошептал Кроули, когда прикрыл глаза, и чуть повернулся головой вправо, прижимаясь ближе. Он мечтал об этом слишком долго. — Совсем немного.       Его дыхание тихое и спокойное.       Возможно, Азирафель действительно принял их сторону. Возможно, он хотел утешить Кроули после того, как коснулся его, снова ощутив всё то, что обычно чувствует Кроули. Он не знал.       конечно же он не знал, что всё было куда тривиальнее.       Причина была в том, что Азирафель действительно его любил, и сейчас, спустя такое долгое время тотального контроля и внутренней борьбы выбора между светом и тьмой, он, наконец, смог сделать свой выбор. И его выбор — Кроули.       Часть единого целого.       И Азирафель внутри себя был действительно счастлив за то, что он смог стать для него не просто болью, но и утешением. Он действительно счастлив, что спустя такое долгое время невидимой борьбы внутри самого себя, он смог позволить себе то, чего хотел с начала мироздания.       Ему уже даже не страшно очернеть, или про что там говорил Кроули. Потому что Азирафель изначально не был абсолютным светом.       Они — часть одно целого.       и они, наконец, смогли позволить себе друг друга спустя такую борьбу.       Их всех обманывали. Вот он — потерянный рай. На земле. Рядом с друг другом.       они оба нашли его. они были этого достойны.