Пригляди за моим сыном, пожалуйста

Алекс не то чтобы ненавидит своего отца — в конце концов, он не мог позволить себе такого мерзкого чувства, ведь мама всегда ему говорила, что именно ненависть — ужасный порок. Ал не мог сказать, что согласен — мамина теория рушилась только при одном упоминании насильников и убийц, заслуживающих всей ненависти мира. Впрочем, Уильямс слишком сильно был привязан к матери и воспоминаниям о ней и именно поэтому отца ненавидеть не мог. Даже несмотря на его отвратительное к нему отношение. Может, он просто слишком похож на Джессику, а Оскар бежит от любых воспоминаний об этой женщине. Может, он просто боится, что в Алексе проявятся те светлые чувства, из-за которых человек априори становится уязвимым и слабым. Алекс не знал, да и задумываться об этом совсем не хотелось. Он оглядывается в поисках брата, до недавнего времени маячащего где-то поблизости. Джастин преспокойно уплетает какой-то салат в другом углу зала, и волнение успокаивается, несмотря на все теории заговора о том, что в еде советские жучки. Впрочем да, действительно глупо. Незаметно к Алу подходит отец с каким-то мужчиной, и мальчику едва удается сохранить на лице улыбку — неживую и будто приклеенную. Смотрится жалко, но даже если кто-то обратил на это внимание, не стал придавать значения. Высокий незнакомец добродушно фыркает и большой мозолистой ладонью хлопает Ала по плечу — у него из глаз аж звезочки сыпятся. Серые глаза мужчины, не омраченные даже глубокими темными кругами под ними, светятся какой-то особой, домашней теплотой, и невольно вспоминается мама — словно есть в этих людях что-то неуловимо похожее. — Знакомтся, сын, Иван Федоров, председатель Комитета государственной безопасности СССР, — торжественно произносит Уильямс-старший. — Алекс… Алекс Уильямс. Приятно познакомиться, сэр, — он протягивает мужчине руку, и тот с удовольствием жмет ее в ответ. Они с отцом так и продолжают стоять у Ала над душой, тихо переговариваясь о чем-то, и он уже собирается пойти отыскать Джастина, но не тут-то было, к превеликому сожалению. Отец, гордо вздернув подбородок, сообщает: — Алекс, мистер Федоров будет очень признателен, если ты приглядишь за его сыном. Уильямс удивленно приоткрывает рот, не сразу находясь с ответом. Он не записывался в няньки! Неужели папа взял их с Джастином на этот банкет только ради того, чтобы сплавить кого-то «налаживать отношения»? Иван, заметив замешательство на лице мальчика, умиротворенно, дружелюбно даже, произносит: — Не волнуйся, Родион уже достаточно большой, чтобы позаботиться о себе сам — семь лет уже, как-никак. Но все-таки не в том возрасте, чтобы оставаться дома одному, да? Раньше за ним присматривала Марья, но она была вынуждена уволиться. Ал хмурится. Это «вынуждена уволиться» звучало ну очень неубедительно. Может, он просто надумал — в конце концов, работники КГБ Советского союза всегда представлялись мальчику грозными и хитрыми, как все члены русской мафии в американских фильмах. Однако Иван выглядел не то чтобы пугающе, но Алекс привык думать, что и у самого милого из людей есть свои скелеты в шкафу. Он кивает — мало ли убьют где-нибудь в московской подворотне.

*

Москва осенью выглядит угрюмо и опечалено, кажется, вот-вот небо разрыдается косым дождем (знаешь, я так соскучилсяя). Изредка по полупустым улицам проезжают машины, оставляя за собой противный черный дым. На Красной площади удивительно мало людей, — ну, мало очень относительное, но все-таки — но Уильямс все равно торопливо следует за чужими широкими шагами, панически боясь потеряться. Иван, чинно вышагивая по мостовой в тяжелых военных сапогах и длинном пальто, о чем-то увлеченно рассказывает — не особо интересно, если честно, однако низкий его голос с легкой прокуренной хрипотцой определенно приятен — невольно вслушиваешься исключительно в его звучание, мысленно уходя куда-то далеко-далеко отсюда. Вскоре они заходят в непримечательную панельную многоэтажку и поднимаются на третий этаж по кривенькой лестнице. Как только слышиться хлопок двери, в коридор, словно ураган, выбегает какой-то мальчик. Иван приобнимает его одной рукой, а другой треплет светлые кудряшки сына. — Папочка! Как прошла встреча? Федоров тепло улыбается и присаживается на корточки, чтобы быть с мальчиком примерно одного роста. Он заботливо смахивает со лба челку, оставляя руку в волосах — неторопливо поглаживает. Алекс не видит лица ребенка из-за ивановой спины, но понимает, что ему как-то завидно. Чтобы не рушить семейную идиллию, раздевается и проходит в гостиную. — Неплохо, солнышко. Машу и Артема уже забрали? — кивок. — Вот и хорошо. С тобой посидит Алекс, пока я не вернусь, ладно? Знаю, я обещал навестить с тобой маму, но ты же знаешь, что я очень занят? Родион хмурится и сердито дуется, но все же кивает — он уже в состоянии осознавать многие вещи, но не может не расстраиваться каждый раз, когда отец совсем не уделяет ему внимания. Иван дает какие-то указания Алексу и быстро уходит. Может, он уже даже опаздывает, может, вот-вот начнется какая-то деловая встреча и ему нужно прийти пораньше. Никто не знает, ведь сотрудникам строго запрещено рассказывать рабочие подробности. Уильямс выходит в прихожую, чтобы наконец познакомиться со своим временным… эм, младшим братом? Подопечным? На самом деле, это не так важно. Родион разворачивается, все еще недовольный. Алексу кажется, что у этого ребенка самые большие глаза в мире. На него смотрят два огромных, ярких сапфира, окаймленных веером светлых ресниц. В глазах русского сияет то самое детское очарование, и, черт возьми, звание самого милого ребенка на свете переходит в новые руки, прости, Джастин. — Привет, я Алекс, — он ненадолго замолкает, не зная, что стоило бы добавить. Знакомство, кажется, выходит неловким, но Федоров во всяком случае не начинает истерить и проситься к папе — уже хороший знак. — Ты голоден? Я могу приготовить тебе чего-нибудь вкусного, что твой старик не разрешает. Мальчик склонил голову набок, задумавшись, и светлые кудряшки забавно метнулись вслед за его движением. Он сощурился, а затем, что-то для себя решив, побежал на кухню, громко топая: — Саша, приготовь мне маффины! Уильямс идет за ним следом, нахохлившись. Саша. Как бы он ненавидел прозвища, звучит… мило. И бессмысленно отрицать, что ему не нравится. Он моет руки и, вспоминая рецепт на ходу, принимается за готовку. Холодильник у Федоровых квадратный и старый, однако набит всякими продуктами, среди которых больше места занимают какие-то банки — Алекс плохо знаком с русской кухней, но это, кажется, самые разные варенья (розовые такие, и красные иногда!) и всякие овощи в маринаде. Соленья, да? Во всяком случае желания непременно попробовать пока не возникает, да и разорять чужие холодильники не очень культурно. Вскоре на столе оказываются яйца, молоко и мука в бумажном пакете, а Родион, ожидаемо вызвавшийся помочь, набирает в кладовке сахар. Масло уже топится над кастрюлей с горячей водой. Ал смешивает необходимые ингредиенты и посылает Федорова искать изюм для начинки — шоколада у них не водилось, а идти в магазин было некогда, да и не факт, что он там вообще будет. Очень странно, когда в магазине дефицит каких-то продуктов, но, наверное, можно и привыкнуть. Между ними воцаряется тишина, но не из-за того, что им не о чем говорить — Родион весьма умен для своего возраста. Молчание оказывается умиротворенным, и Алекс действительно наслаждается моментом, потому что отец не давит на него и не решает возложить на плечи еще больше каких-то обязательств. Сложно понять Оскара, да и пытаться не хочется — даже Джессика отзывалась о нем, как о черством и холодном человеке, однако было в нем что-то «живое и чуткое, только Оскар не привык, что эти его черты, которые он непременно зовет слабостью, выходят наружу». Федоров, капризно заявив, что хочет сам, вливает готовое тесто в формы, а Алекс ставит их в духовку. У них не нашлось ничего более подходящего, чем форма для каких-то треугольных пирожных или, может быть, кексов, так что маффины будут вроде не_совсем_маффины, но это не так важно — Родя, во всяком случае, нисколько не расстроился. Уильямс садится за стол. — Иван говорил об Артеме и, эм, Марье? Это твои родственники? Федоров энергично кивает: — Старшие брат с сестрой. Только Маша, а не Марья, это разные имена. Папа перевел их в пам… В пансионат, во! — на непонятливый взгляд он тяжело — «ну и актер, » — думает Ал — вздыхает. — Ну, папа просто не любит обычные школы почему-то. Поэтому я учусь дома, а потом к Машке с Темой. Они продолжают болтать о всякой чепухе вроде погоды за окном и прогулок по Кремлю (Родя даже обещает устроить ему экскурсию как-нибудь), о породах собак и питомцах, пока духовка не щелкает, сообщая, что все готово. Едят они уже молча, не найдя темы для разговора. Федоров не особо понимает, чем маффины отличаются от кексов, но не жалуется — наоборот, хвалит, потому что у них в семье кроме мамы навыков выпечки никто не имеет, а ей сейчас некогда — братик отнимает слишком много сил, и именно из-за него Светлана — так зовут эту женщину — сейчас в больнице. Алекс с тревогой думает об опасной беременности и надеется, что все закончится хорошо — он не может желать зла семье, в которой живет такой милый и приветливый ребенок. Да и Ивана тоже тяжело назвать плохим. Они перебираются в гостиную, где включают телевизор. Федоров сразу же устремляет все внимание в какой-то музыкальный канал (оказывается, их, каналов, в принципе два), а Ал не может отвести от него взгляд. Федоров-младший чем-то напоминает ему Джастина в детстве, и это осознание греет душу. А потом Родион начинает петь. Не слишком громко, чтобы перекричать музыку или затмить голос певца, но они сидят рядом, и Уильямс с удивлением понимает, что высокий мальчишеский голос совсем не раздражает — наоборот, завораживает. Вскоре песня кончается, и Алекс молчит, боясь прерывать какую-то неясную идиллию между ним, четырнадцатилетним американцем (английская кровь не считается!), и семилетним мальчиком с удивительным талантом к пению. Пожалуй, мама бы назвала бы их знакомство культовым — она всегда любила преувеличивать и верила в родство душ, в ту особенную связь между людьми, которую никак не разорвать. Но Алекс совершенно не сентиментален, да и мама уже мертва, чтобы что-то сказать. Просто иногда ему кажется, что Джессика Стивенсон рядом и наблюдает за ним с трогательной улыбкой на очаровательном лице. Она плачет и смеется вместе с ним, озаряя всех своим непорочным, чистым ликом. Ах, как бы это было прекрасно! — Эй, почему ты плачешь? Неужели я так плохо пою? А я надеялся петь маленькому братику колыбельные! Ал наконец приходит в себя и понимает, что действительно заплакал. Он и не помнил, когда делал это в последний раз, но на душе становится свободнее, словно с нее сняли какой-то тяжелый груз. — Ты отлично пел, уверен, твоему брату понравится, — «если он вообще родится, » — мысленно добавляет американец, утягивая Родиона в объятия. В конце концов, внимание — это то, что нужно им обоим. — Ты хочешь стать певцом?

*

Он скучающе сидит в кресле, подпирая подбородок рукой. Джастин уснул поперек кровати, а Алекс, глядя на него, вдруг осознает, что его брату уже одиннадцать. Может, из иррациональной потребности заботиться о ком-то и получать поддержку в ответ, он не обратил внимания на то, что брат больше не плаксивый маленький мальчик? Да и важно ли это вообще? В соседней комнате раздается телефонная трель, и отец тут же берет трубку, словно ожидал этого. Уильямс особо не вслушивается, однако улавливает в разговоре какое-то отрицательное настроение — «соболезную», «была хорошей», «так жаль». Он напрягается, когда в спальню заходит отец. Лихорадочно рассуждает, кто бы мог звонить Оскару Уильямсу прямо в отель, однако под пронзительным взглядом серых глаз думать просто не получается. — Полагаю, ты помнишь мистера Федорова, за сыном которого присматривал неделю назад? — кивок. — Его жена, к несчастью, скончалась при родах три дня назад. И мистер Федоров попросил тебя снова присмотреть за его сыном — он решил, что его не стоит брать на похороны. Собирайся. Он угрюмо хмурится. Беременность повышенного риска. Почему не повезло именно Светлане? Но не это больше всего волнует сейчас — как себя чувствует Родион и удалось ли спасти его брата? Алекс торопливо одевается в напряженной, угрюмой тишине номера и спешно выходит.

*

Иван говорит ему успокоить мальчика, если он вдруг начнет плакать, — пожалуй, осознание никогда не приходит сразу — и поспешно уходит. Алекс с тоской обращает внимание на его потухший взгляд, который всего неделю назад сравнивал с маминым. Родион сидит в своей комнате, обняв колени. В таком положении он кажется еще более маленьким и хрупким, и Уильямс, честно, боится нечаянно сломать эту фарфоровую куклу. Он знает, какого это — терять мать в сознательном возрасте. Он знает, как тяжело переживаиь это в одиночку, поэтому он не может допустить, чтобы этот мальчик прошел через подобное — останется ли в нем то самое, неуловимое, что и вызвало в Уильямсе такой восторг? — Здравствуй, Родя, ты голоден? — Нет. Не хочу. Алекс вздыхает. Присаживается рядом осторожно утягивая русского в объятия. Похоже, неделю спустя они меняются ролями. — Давай я расскажу тебе мою историю?