Незабудки, маргаритки и сирень

Когда Кровлей приходит к Азирафаэлю после Падения, он внезапно понимает: его не помнят. Словно бы в первый раз видятся, хотя за плечами всё время мироздания на двоих. Кровлей не ожидал этого — более того, он искал поддержку в лице ангела, но нашёл лишь блестящие от интереса глаза и дрожащий не то от страха, не то от отвращения голос со словами «А какое твоё имя?». Кровлей не остаётся ничего, кроме как ответить обыкновенным «Кровлей», трудом сдерживая рвущееся наружу отчаяние. Кровлей сначала думает, что это такая шутка от Рая или самой госпожи Бог, — Азирафаэль на такие шутки не способен, — но позже понимает, что всё намного проще: если для всех демонов сами Небеса стали невозможными и неприступными, заперлись на все замки с табличкой «закрыто» без возможности искупления и прощения, то для Кровлей забытьё Азирафаэля стало персональной анафемой, разве что для самого ангела это было подарком. По мнению вышестоящих, разумеется. Вместе с окрашенными в пепел крыльями Кровлей получает пропуск в Ад, а также обречение на вечные страдания и невозможность изменить что-то к лучшему. Каждый Павший рано или поздно осознаёт, что ему ничего не остаётся, кроме как обвинять всё мироздание в самом факте существования возможности пасть и мешать ангелам в своих первостепенных задачах, — кто, чёрт возьми, захочет всю оставшуюся бесконечность проводить в потёмках Ада? Кровлей становится тем, кто понимает это довольно поздно. Кровлей в отчаянии и даже не знает, от чего больше: от своего Падения или от факта, что Азирафаэль его не помнит. Умных всегда будут ненавидеть — а ведь вопросы, которые задавал тогда-ещё-ангел, были простыми, — и демон почувствовал это на своей шкуре. Остатки ангельского прошлого, ещё не разорванные отчаянием, сочувствуют будущим обитателям Эдема и тем, кому пасть ещё предрешено в будущем, но Кровлей пытается обрубить это сочувствие на корню. Раз уж Бог отрёкся от него, то Кровлей решает отречься от всего того, что создано Богом. Единственное, от чего Кровлей отречься не может — сам Азирафаэль. Озлобившись на весь белый свет, Кровлей даже не пытается озлобиться — он бы и не смог — на Азирафаэля, ведь, как бы не хотелось думать по-другому, ангел не виноват. Пусть всё своё время, будучи демоном, Кровлей и предаётся самоненависти, злобе и обидному непониманию, он уверен: Азирафаэль добровольно бы его не забыл. Пусть и весь мир пошатнулся в мировоззрении Кровлей, пусть и доверие ко всему исчезло, словно бы и не существовало, демон уверен в своём ангеле и его чувствам к нему. И это буквально единственное, что не даёт Кровлей окончательно пуститься во все тяжкие и предаться Аду и Люциферу во всё свое существование. Единственный источник света впотьмах сознания обречённого на страдания демона. В конце концов, Кровлей устаёт от постоянной ненависти ко всему и себе и решает: он примет своё персональное наказание с достоинством и упорством, каким позавидует сама госпожа Бог. Если Азирафаэль забыл его, то почему он не сможет и вспомнить? Обыкновенная логика, которую так любит Кровлей. Логика, которой мешают ангельские правила, но разве демоны по своей сущности не те, кто нарушает эти самые правила? А еще ангелы — воплощения любви, как любит говорить Азирафаэль (от одного такого воспоминания у Кровлей внутри скребётся что-то непонятное, отдалённо похожее на тоску), а демоны — павшие ангелы, поэтому Кровлей не без труда, но с умиротворением принимает так никуда и не исчезнувшую любовь к Азирафаэлю; демон не знает, ушло ли это чувство у самого Азирафаэля вместе с воспоминаниями о нём, и сам этот факт явно подрывает уверенность в своем решении, но попробовать-то стоит, верно? У них вся бесконечность впереди, а у Кровлей кроме времени и смоляных крыльев больше ничего и не осталось. А чуть позже Бог создаёт людей по своему образу и подобию, и, честно говоря, Кровлей ничего к ним не чувствует, кроме как интереса из разряда «что будет дальше», но это отличный повод, чтобы заглянуть к ангелу на пару минут. Да и сами люди выглядят как ощипанные ангелы: такие же растерянные, наивные и ничего не понимающие. Азирафаэль смотрит с недоверием, тщетно пытаясь его скрыть, и это непривычно отзывается каким-то остро-неприятным тянущим чувством внутри: Кровлей привык к безоговорочному и бесконечному доверию со стороны ангела. Трудности будут всегда — вторая вещь, уяснённая Кровлей после Падения, — поэтому демон натягивает улыбку на лицо. Кажется, больше получается оскал, судя по выражению лица Азирафаэля. — А я тут к тебе на огонёк, Азирафаэль. На самом деле, Кровлей ужасно скучал по такому родному голосу с их последней встречи, когда демон, даже не попрощавшись, быстро улетел, оставив ангела в недоумении. — В прошлый раз ты оставил меня на середине разговора. Это было немного грубо, — Азирафаэль смотрит вкрадчиво, как будто пытается прочитать чужие потаённые мысли. — А ты что, скучал? — Кровлей не может сдержать мягкую улыбку, хотя по ощущениям больше похоже на усмешку. Падение оставило след в виде горящего клейма глубоко внутри: Кровлей, ощущая невозможность что-либо изменить, неуклонно меняется в характере, и вместо улыбок уже хочется усмехаться, а вместо безобидных шуток — нагло язвить. — Я не могу скучать по демону. Это же… неправильно, — в недоумении и с какой-то умилительной неловкостью говорит Азирафаэль, — просто это было как-то невежливо. — Ты правда просишь у демона вежливости? — Кровлей чувствует неприятную тяжесть, когда с языка слетает слово «демон», но предпочитает её игнорировать. Азирафаэль неловко смотрит вниз и съеживается, и Кровлей не понимает, что сделал не так. Разговаривать с ангелом раньше было… проще. Намного проще. Поэтому пытается заново, спрашивая как бы невзначай: — Ну и как тебе последнее творение Бога? — Люди? — оживляется Азирафаэль и поднимает голову. — Ох, прекрасные существа! Адам и Ева прекрасно ужились в саду. Уверен, что всё будет хорошо. — Да? — тянет Кровлей, — Как по мне, скучные создания. На вас похожи. — Ну конечно! — хорохорится Азирафаэль, — Вы же демоны. Было бы ужасно, если бы люди были похожи на вас. — Просто странно как-то создавать ещё одних существ, уж слишком похожих на ангелов. В чем смысл делать одно и то же? — Это и есть божий замысел, — уклоняется от ответа Азирафаэль, — к тому же, он непостижим. Не думаю, что над этим стоит задумываться. Раз уж Кровлей пал от своей природной любознательности, неправильной компании и тягой задавать правильные вопросы, то есть ли смысл отрекаться от этого после Падения? Поэтому Кровлей без зазрения совести задумывается. А ещё никогда ничего не идет по плану, даже божьему — это третья вещь, которую Кровлей понял после Падения, однако говорить это ангелу у демона нет ни малейшего желания. — Смотреть за воротами, наверное, ужасно занудно. Не хотел бы сменить направление? — Мне нравится охранять восточные врата! — возмущается Азирафаэль. — От кого ты вообще их защищаешь? — не понимает Кровлей. Он вообще в последнее время перестал видеть логику в делах божьих, — Животные не смогут даже поцарапать Эдем, а других-то и нет. — Но есть вы, — говорит Азирафаэль с таким будничным тоном, будто обсуждает, у кого из ангелов крылья ухоженней, отчего Кровлей даже не понимает, что тот имеет в виду. — Уверен, вы задумываете что-то… злое. — Если бы демоны планировали штурм на Эдем, один ангел вряд ли бы защитил стены, — фыркает Кровлей. Азирафаэль пытается что-то ответить и противопоставить контраргументами, но Кровлей резко заканчивает беседу и уходит, потому что глухое раздражение бурлит в горле и рискует вырваться наружу. Кровлей вряд ли когда-нибудь смирится с фактом, что он стал демоном, и это раздражает до зубовного скрежета. Становится ещё хуже, когда в голову приходит горькое осознание, что Азирафаэль, скорее всего, считает его тем демоном, который пал добровольно и из-за особо серьёзных грехов, и совершенно его не помнит. Кровлей даже не добьется настоящего понимания, но он подозревает, что от жалости ангела ему станет только хуже. Позже Кровлей с удивлением признаёт, что ошибался в людях, и что они во много раз интереснее ангелов и демонов вместе взятых: Адам и Ева словно совокупность двух сверхъестественных существ, однако с добавлением чего-то другого, того, что не существует ни в Раю, ни в Аду. Заинтересованность людей во всех вещах, в том числе и праведных, и греховных, заставляет падать взор Кровлея на них всё чаще и чаще; когда, будучи змием, он искушает Еву на грех, и когда Ева делится запретным яблоком с Адамом, Кровлей не понимает свои чувства: разочарование это или наслаждение? Люди согрешили, люди понесли наказание и теперь вынуждены покинуть славный Эдем точно так же, как демоны вынуждены были покинуть любимый Рай. Их всех буквально выкинули из своего дома, отправляя в никуда, и Кровлей чувствует это еле уловимое сходство с людьми. Хотя идея господня с запретным плодом была ужасной. Кровлей всё ещё не видит логики в действиях Бога. Во второй раз они встречаются (в третий, если считать то, где Кровлей просто убежал) на стене восточных врат, когда Адам и Ева покидают стены Эдема, и диалог получается уже более приятным. Азирафаэль даже улыбается, и это заставляет Кровлей улыбаться в ответ, однако факт того, что ангел просто так отдал меч людям крайне забавен. И мил. Больше Кровлей удивляет то, что Азирафаэль слишком волнуется о людях и не чувствует отвращения к ним, словно бы ему всё равно на сам факт греха. Кровлей немного боится спрашивать об этом, потому что это тот вопрос, где он может подразумевать и людей, и себя самого, и ответ будет слишком много значить. Однако ангел всё еще не помнит. И нет ничего похожего на то, что в подсознании Азирафаэль помнит хоть что-то. Даже эмоции. Даже ощущения. Кровлей не знает, как заново знакомиться с тем, кого знаешь почти всю жизнь и одновременно кто тебя совершенно не помнит. Просто не знает. И от этого хочется рвать волосы и выдергивать перья из крыльев, лишь бы холодное отчаяние не сцепляло когти на горле. Однако теперь-уже-Кроули не собирается бросать свои попытки помочь ангелу вспомнить, да и тот, кажется, не очень против его демонического общества. Возможно, не-отвращение Азирафаэля к нему и есть тот самый остаток от удалённых воспоминаний, ведь ангел больше ни с каким демоном не общается. Но никто из падших и не рвётся, стоит заметить. Однако Кроули такой исход не очень нравится: он не хочет всё то время, отведённое вселенной, прожить с отвратительной мыслью, что вместе с Падением он потерял много больше, чем пропуск в Рай, и теперь не имеет права даже поговорить с Азирафаэлем нормально: он не помнит и вряд ли вспомнит, а Кроули просто приходится делать вид, что они действительно познакомились относительно недавно, и это ужасно тяжело. Мысль рассказать кажется дикой, ведь ангел не то, что не послушает, он взашей прогонит и попросит больше никогда не появляться в его жизни и будет прав: кто, чёрт возьми, поверит демону, особенно в подобную историю? Таким образом идут десятилетия, столетия и — совершенно незаметно — тысячелетия. Кроули боялся, что жизнь на Земле будет невероятно скучной и долгой, однако приятно ошибся: люди не дают заскучать ни один год, а случайные встречи с Азирафаэлем лишь скрашивают время, пусть он всё ещё ничего не помнит. В течение третьего тысячелетия после изгнания Адама и Евы из Эдема Кроули вспоминает, что до своего Падения любил дарить Азирафаэлю маргаритки и незабудки, горячо любимые ангелом, и думает: а почему бы и нет? Цветы и правда красивые, отдалённо похожие на самого Азирафаэля: маргаритка пушистая и мягкая, объёмная, чем-то напоминающая одуванчик, а незабудки такие маленькие и нежные, что невольно улыбаешься от их миловидных лепестков. Внизу сотворение цветов определённо не оценят, а Азирафаэль не оценит своеобразное умерщвление растений в виде их вырывания из земли, да и некуда их ему девать — он же ангел, а в Раю нет условий для роста растений. Кроули вообще сомневается, что в Аду и Раю есть кислород как таковой, ведь дышать ни ангелам, ни демонам не нужно. Кроули нравится идея подарить Азирафаэлю цветы, и поэтому между искушениями людей и отчетами в Аду ходит по Земле и ищет что-то особенное. И находит. Примерно через год после принятия решения. Где-то в районе Европы Кроули обнаруживает огромное, просто бесконечное поле, состоящее из ярких незабудок и маргариток вперемешку. Кроули в цветах не разбирается, поэтому не знает, чудо ли это, что цветы проросли вместе, или же это обычное явление, но выглядит невероятно. Вся равнина усыпана сочной травой и разноцветными незабудками с маргаритками, и Кроули невольно восхищается подобной красотой. Он никогда не был цветочным ценителем, более того, его понятия красоты и эстетики сильно отличались от людских и ангельских понятий, но это поле действительно… чудесное творение. Именно поэтому Кроули почти сразу же находит Азирафаэля (что он, чёрт возьми, делал в Египте?) и переносит их поближе к полю — спасибо всему сущему, что существует телепортация, иначе они бы точно не успели, — и чувствует, что человеческое тело реагирует на его волнения резко забившимся сердцем и дрожанием рук. Это нелепо, поэтому Кроули просто убирает руки за спину и старается не показать собственных внезапных эмоций, которые совершенно не планирует показывать. Азирафаэль с недоумением оглядывается вокруг и растерянно смотрит на Кроули, ожидая ответов на незаданные вопросы; демон формулирует свои мысли в голове и после глубокого вдоха и выдоха произносит: — Я случайно нашёл это поле с цветами. Оно красивое, и я хотел бы его показать тебе. — Я… немного не понимаю, дорогой, — растерянно хмурится Азирафаэль. — Только ради цветов ты переместил нас из Египта в… Где мы вообще? — Европа, — лаконично отвечает Кроули и резко уходит вперед, не давая ангелу возможности опомниться и снова начать протестовать. До поля всего-то метров сто, и оно простирается ниже возвышенности равнины, поэтому заметить его можно, если только подойти вплотную, что демон и делает. И после слышит удивленное «ох» позади. Кажется, сама Всевышняя благословляет Кроули сегодня, потому что поле стало ещё прекрасней, чем оно было примерно месяц назад. Полуденное солнце бросает чёткие и яркие лучи на равнину; цветы расцвели ещё сильнее, ещё пышнее и ярче, и запах доносится с поля просто невероятный — Кроули делает большой вдох и закрывает глаза, наслаждаясь этим, и через пару секунд открывает. Ровный горизонт чётко делит даль равнины с пастельно-голубым небом с вкраплениями мягких и пушистых облаков, и в ушах звучит вой ветра вместе с шумом цветов и травы. Они стоят с подветренной стороны, отчего запах становится более ощутимым, и ветер гладит лицо, целуя в щёки, лоб и нос; он развевает свободные одежды, давая ощущение настоящей свободы и даря чувство настоящего, что Кроули позволяет себе забыться о том, что он демон. Это даётся легко, на удивление легко, и почти что впервые за всё время Кроули ощущает себя не обременённым ничем. Азирафаэль подходит ближе и встаёт как-то совсем близко, отчего Кроули начинает нервничать — странные ощущения, от которых демон непозволительно быстро отвык, не надеясь, что почувствует это снова. Кроули отводит взгляд от ярких незабудок и маргариток и смотрит на Азирафаэля; тот стоит с широко распахнутыми глазами то ли в оцепенении, то ли в удивлении, и демон не знает, гордиться ли ему такой реакции или пугаться. Поэтому говорит: — Это поле сплошь из маргариток и незабудок, а это же твои любимые цветы. Ну и… вот. — Ты сам это сделал? — с придыханием спрашивает Азирафаэль и переводит взгляд на Кроули, и демон видит в голубой чужой радужке восхищение и какую-то непонятную эмоцию, от которой внутри всё переворачивается. — Ты правда думаешь, что внизу мне бы позволили сделать цветы? — Оу, да, ты прав… Но всё же. Неужели оно само по себе такое? — Видимо. Кроули снова смотрит на цветы, но краем глаза замечает, как у ангела медленно появляется улыбка на лице. Кроули считает это своей маленькой победой. Не зря год метался из материка в материк, лишь бы найти что-то подобное, да и результат превзошёл все ожидания. Может быть, когда-нибудь Кроули стоит завести себе цветы? Разве что не так сильно благоухающие. — Это доказывает, что каждое творение Господа прекрасно… — Ой, только не начинай, — кривится Кроули и уже порывается уйти, как Азирафаэль продолжает. —…в том числе и демоны. Точнее ты, — ангел серьёзно всматривается в чужое лицо, словно пытается прочесть в нём все потаённые секреты его владельца. — Я уверен, ты был хорошим ангелом. Ты почему-то не похож на других демонов. Ты кажешься мне каким-то… другим. Кроули не знает, как реагировать на такие слова, совершенно не знает, точно так же не знает, как обратить внимание Азирафаэля на себя, как искренне и правильно сказать нужные слова, как хотя бы намекнуть, что он всё забыл, что они были знакомы задолго до этого, что они были намного больше, чем людские слова «друзья» и «возлюбленные», — совершенно, никаким образом не знает, и поэтому просто стоит и смотрит на ангела в ответ. Поднявшийся ветер и шум травы заглушают тонкую, словно стеклянную тишину, и Кроули боится даже моргнуть, чтобы ненароком не разрушить атмосферу. — Я сказал что-то не так? Прости, не хотел, просто ты так… неохотно творишь злодеяния, — сникает Азирафаэль и виновато бормочет извинения. Кроули чувствует, как на осколки разбивается не только тишина, но и сам он. На частички. Острые, маленькие частички. Азирафаэль даже не понял, что он только что дал надежду и тут же её уничтожил. Кроули отворачивается от ангела и снова смотрит на горизонт между небом и землёй, и с горечью думает: не вспомнил. А жаль. Но у Кроули целая вечность, чтобы предаваться отчаянию и ненависти, поэтому он откладывает эти эмоции так далеко, насколько это возможно. — Стой, а откуда ты узнал, что это мои любимые цветы? Кроули растерянно моргает. — Что? — Ну, ты сказал, что мои любимые цветы — маргаритки и незабудки. Я тебе точно этого не говорил. Как ты узнал? — заинтересованно спрашивает Азирафаэль, и Кроули чувствует в чужом голосе до боли знакомый тон «я-буду-спрашивать-пока-ты-не-ответишь». Кроули пытается на это улыбнуться, но получается ухмылка. Так даже лучше, думает демон. — Секрет, ангел, а секреты рассказывать не положено. Вы там делаете божественное чудо, а мы — дьявольское. Кроули всё равно не скажет, что сам Азирафаэль об этом ему поведал, всё равно ведь не поверит. После Кроули и Азирафаэль не встречаются примерно тысячу лет. Просто так получилось: работы знатно прибавляется с каждым годом, потому что люди слишком быстро размножаются (а ещё Кроули не может понять, нравится ли ему, что люди извратили понятие любви до обыкновенной бесчувственной плотской утехи. Как очередной грех, благодаря которому можно искусить — определённо да, но его личное мнение всё ещё болтается где-то посередине), а ещё Кроули находит свою маленькую радость в алкогольных напитках, пусть и половина из них — последняя дрянь, когда даже грязь по вкусу лучше, однако грязь не сделает тебя пьяным, и это определённо минус. Как жаль, что алкоголь создал не Кроули и даже не демоны, а сами люди, а то была бы отличная строчка в его личном дьявольском портфолио. Позже Кроули с отвращением на лице понимает, что снова ошибся в людях: о, нет, иногда они бывают даже хуже, чем демоны. Кроули даже пытаться понять не хочет, чем бедный Иисус Христос заслужил такой изощрённой казни, и поэтому позволяет себе печаль, когда видит, как вбивают гвозди в тонкие запястья мужчины. Кроули внезапно видит знакомую светловолосую макушку в толпе зрителей, и смело двигается вперед, потому что не может же это быть… Азирафаэль удивлённо оборачивается, когда краем глаза замечает Кроули. Ангел открывает рот, чтобы что-то сказать, но Кроули перебивает: — Пришёл смотреть на результат вашей работы? — Что? Я? Нет… — спешно проговаривает Азирафаэль. — Это же ваши придумали. — Со мной не советуются, Кроули, — с явным сожалением и грустью говорит Азирафаэль. — А ты бы не пожелал ему такой судьбы? — с интересом спрашивает Кроули, лишь бы перебить стоны боли и тупой звук вбивания гвоздя в плоть. Азирафаэль резко поворачивается к нему. — Ни за что! Поверь, ни одно существо не заслуживает таких пыток. Даже грешники. Кроули прикусывает губу, потому что за подобные мысли у некоторых ангелов крылья окрашивались в иссиня-чёрный, а надо всего-то иметь другое мнение. Демон содрогается от одной только мысли, что Азирафаэль, его наивный ангел может пасть. Это суждено кому угодно, но только не Азирафаэлю — он просто этого не заслуживает. Иисус поднят на кресте лицом к востоку, и с последним его выдохом солнце заходит за горизонт. Пусть Кроули и чуждо чувствовать эмоции людей, но печаль Азирафаэля он ощутить в состоянии, и это тяжелее всего. Зато через восемь лет они случайно встречаются в Риме, где впервые вместе пробуют алкоголь. Кроули точно не ожидал, что Азирафаэль пристрастится к вину или пиву, и так же не ожидал найти в лице ангела хорошего собутыльника, однако это случается. Язык от светлого развязывается совершенно неожиданно, и Кроули сам не замечает, как с волнением спрашивает у ангела: — Ты с-слышал когда-нибудь о личных проклятиях демонов? Кроули знает, что начинает немного шипеть после нескольких кружек, а после нескольких бутылок — неконтролируемо шипеть. — Л-личных? — хмурится Азирафаэль. — Разве что вы в Рай попасть не можете. — О-о, нет, это подарок для вс-сех без ис-сключения, — ухмыляется Кроули и сдерживается от смеха. — Я про личные. Прямо для каждого. Ос-с-собенные. — Я ничего о вас не знаю, — мотает головой Азирафаэль, — но хотел бы узнать, если ты не против. Кроули для храбрости выпивает залпом кружку, потому что такое невозможно говорить, не будучи максимально пьяным. — Каждый после Падения получает перс-сональное наказание. Хас-с-стур, например, больше не может кас-саться воды. Любой. Ему с-становится невообразимо больно. Прямо вопит, — вкрадчиво шипит Кроули, стараясь держать в голове нужную информацию. — Когда он был ангелом, Хас-стур любил воду. Идиот. — Это печально, — задумчиво произносит ангел. — А ты что заплатил? Кроули хмурится. И решается. Просто без конкретики — обобщить настолько, насколько это возможно. — Меня забыл тот, кого я любил больше вс-сего. Азирафаэль смотрит неверяще, и Кроули не удерживает усмешку, потому что это забавная ситуация, а ещё ужасная, ужасная, почти что ненавистная — вот так говорить в лицо тому, кто тебя забыл, и не сметь сказать большего, потому что получишь ровно ничего. А ещё потом жить с мыслью, что тебя, возможно, ненавидят. Кроули приходит к выводу, что он перепил и что стоит избавиться хотя бы от половины лишнего содержимого в крови. — Мне жаль, — тихо говорит Азирафаэль и делает аккуратный глоток. — Получается, все демоны потеряли то, что они любили? Кроули не хочет отвечать на этот вопрос, но против его собственной воли через пару секунд с губ неожиданно слетает тихое: — Да. Азирафаэль долго и внимательно смотрит глаза в глаза, словно пытается углядеть нечто большее, чем тусклую пелену от алкоголя, и, видимо, не отыскав нужное, просто выпивает остатки вина из своей кружки. Кроули потом долго жалеет об этом разговоре. Это не в его стиле — вот так нараспашку открывать себя, пусть даже тому, кто этого действительно заслуживает. Тысячи лет, живя в этом мире демоном, явно взрастили в Кроули ростки цинизма и равнодушия, и по приличию Кроули должен разочаровываться в себе, но проблема в том, что он уже разочаровался после Падения — дальше просто некуда. Кроули становится всё равно. На свой эгоизм, равнодушие, цинизм, не всё равно только на Азирафаэля, который смотрит на него каждый раз то ли с сочувствием, то ли жалостью, и это немного злит. Из всего того, что может предложить Азирафаэль, Кроули последним делом будет брать жалость к себе. Первым делом он бы взял любовь, но, кажется, это невозможно. Четырнадцатый век становится худшим веком во всей дьявольской жизни Кроули: всё происходящее не столько вина ангелов и демонов, сколько сплошные случайности, которые рано или поздно должны были произойти, но определённо не все сразу и почти что одновременно. Чёрная смерть, Столетняя Война, изобретение огнестрельного оружия и его производство в масштабе всех более-менее развившихся стран, бунты и свержения властей — всё это звучит как второй Всемирный потоп, разве что на этот раз Ноя не избрали и виновны абсолютно все. Кроули сам помог созданию огнестрела и определённо горд этим, однако в контексте четырнадцатого века это было лишь добавкой ко всеобщей разрухе. Кроули утешается тем, что он демон, и на удивление это помогает. В следующем столетии Кроули прибывает в один из городов Европы с понятной целью — работа — и видит вполне себе ухоженный городишка, один из тех, кто только выбрался из разрухи и бедности и начинает выстраивать свой райский уголок заново. Кроули особенно интересно работать с таких местах, потому что там нужен не столько профессионализм, сколько ум и догадливость, потому что подрывать уже укрепившийся строй довольно сложно. Подбиваться в доверие там, сделать щёлчок пальцами здесь, искусить чуть подальше и наблюдать, как медленно, но верно из двух вариантов люди выбирают самый отвратительный. Кроули немного завидует людям в этом плане: у них всегда есть выбор и тысячи троп впереди, остаётся лишь ступить на определённую, да и то всегда есть возможность перейти на другую. Завидует, но принимает свою судьбу со смирением, а что ему ещё остаётся? И поэтому выполняет свою работу с крайней педантичностью и мастерством. А потом он неожиданно видит маленький домик на окраине города, в саду которого густо растут какие-то красно-белые цветы. В свободное время он стоит напротив этого маленького сада (благо рядом есть скамья) и наблюдает. В доме живет светловолосая девушка, которая почти каждое утро выходит к саду рисовать свои цветы — уголь скрипит на тонкой и грязной бумаге, но девушка старательно выводит мягкую кривую стебля и волнистую бутона. На рисунок она тратит где-то час, после уходит обратно в дом или куда-то в город. Из чужих разговоров Кроули узнаёт, что это мальвы, и растить их в подобном месте крайне сложно, однако, настолько демон может судить о человеческих отношениях, девушка взращивает их не для себя. Примерно раза два в неделю к цветочнице приходит другая девушка. Первая иногда дарит ей аккуратный и красивый букет мальв, иногда — рисунок этих самых цветов, и каждый раз гостья радуется и мило улыбается. Кроули любит наблюдать за людьми, и эта парочка особенно привлекла его внимание в этом городе. Светловолосая часто краснеет, когда другая случайно касается её рук или улыбается, и ведёт она себя влюблённо-счастливо, отчего Кроули приходит к выводу, что это и правда пара, а позже — ещё-не-пара, хотя демон явно видит романтический интерес со стороны черноволосой. Кроули не сомневается, что рано или поздно они поймут друг друга в правильном ключе, однако это не наступает даже через месяц. По своей профессии Кроули должен помешать этим двоим, пока ещё не сформировалось что-то более крепкое, но не может себя заставить, поэтому с удвоенной силой работает над основным заданием. Перед последним дьявольским штрихом и долгожданным отъездом (3 месяца упорной работы) Кроули решает в последний раз прийти к дому с мальвами, чтобы насладиться запахом уже увядающих цветов и увидеть этих двоих, упорно топчущихся на месте. Кроули любуется последними моментами жизни мальв и думает, что, возможно, ему действительно стоит завести свой цветочный уголок, и что Азирафаэлю должны понравиться мальвы: своим длинным стеблем они похожи на розы, а яркий бутон чем-то схож с маргаритками. С медленно текущими мыслями Кроули видит, как к дому подходит та черноволосая девушка, и как ей навстречу с букетом мальв бежит цветочница. Кроули не слышит их разговора — слишком далеко, — но понимает, что черноволосая говорит что-то неприятное или расстраивающее, потому что цветочница перестаёт улыбаться и словно уменьшается в размерах и сникает, убирая за спину букет. Неловкая тишина неприятно чувствуется даже на расстоянии, и Кроули морщится, потому что это явно не тот сценарий, который демон ожидал, однако неожиданно вторая девушка резко притягивает к себе светловолосую и крепко обнимает. Цветочница дрожащими руками смущенно касается чужой спины, и, кажется, черноволосая снова что-то говорит, только от этого цветочница начинает неожиданно реветь, утыкаясь в чужую ключицу. Кроули смотрит на пару и совершенно не понимает происходящего: что она ей сказала, почему цветочница ревёт, почему они вообще обнимаются. Спустя пару мгновений объятия разрываются, и девушка аккуратно берёт в руки лицо ревущей и вытирает большим пальцем слёзы (Кроули не видит лица черноволосой, лишь её затылок и спину), отчего цветочница начинает смущённо улыбаться. Демон теряет смысл происходящего и убеждается в том, что надо либо подслушивать человеческие разговоры, либо ещё чаще наблюдать за людьми, иначе он будет теряться в догадках. Завершением спектакля становится поцелуй, инициатор которого — черноволосая, и Кроули, конечно, не ангел, но даже так чувствует нежность и любовь этих двух девушек друг к другу. Кроули подавляет жгучую зависть внутри и старается забыть о своих эмоциях, потому что разбираться в их источнике совершенно не имеет желания, и поэтому решает думать о прекрасных мальвах. Позже он узнаёт, что черноволосая сказала о своем вынужденном переезде в другой город навсегда (и призналась в чувствах, что другие жители не знали), а ещё позже — цветочница решает сжечь все мосты и переехать вместе с ней. Кроули тоже покидает город и решает проехать мимо того дома; демон видит пустой сад без цветов и тёмные окна, поодаль — лавочку, на которой сидел, и ярко цветущее дерево рядом. Уже за пределами города Кроули думает, что, наверное, стоит как-нибудь подарить Азирафаэлю мальвы вместе с его любимыми маргаритками и незабудками. В начале шестнадцатого века Кроули внезапно приходит к мысли, что, возможно, стирание памяти у Азирафаэля — действительно подарок от других ангелов, ведь иначе это было бы абсолютно неправильно для всего общества. Кроули наплевать на мнение других, однако для Азирафаэля это просто необходимо как издержка профессии. Весь сверхъестественный мир с самого начала активно вбивает демону в голову, что его с Азирафаэлем разделяют далеко не земные метры или километры, а целые миры со своими ценностями, правилами, поведением и истинным смыслом самого существования. Каждый демон считает своим долгом обсуждать и унижать ангелов, и Кроули понимает, что разница в двух существах проявляется даже в том, где их дом (демон вряд ли назвал бы Ад своим домом, но другого у него и нет). Единственная относительно нейтральная территория — Земля, но и там не исчезает сам факт того, что он с Азирафаэлем далеко по разные стороны. Они не люди, чтобы вот так просто прийти друг к другу в гости и мило болтать о прошедших днях; они не те две девушки, чтобы даже заикаться о вещах, которые люди назвали дружбой и любовью. Само их общение уже должно вызвать раскроение вселенной, ведь Бог явно не планировал, что ангел и демон будут терпеть друг друга. Кроули запивает это осознание просто непозволительно огромным количеством алкоголя, из-за чего дом, в котором он временно обустроился, превращается в склад пустых бутылок и мемориал невероятного упорства в виде попыток умереть от переизбытка промилле в крови человеческого тела. Впервые Кроули жалеет, что демоны — существа бессмертные, и красиво упиться до смерти он не сможет. На самом деле Кроули не очень хочет умирать, но надо же занимать хоть какими-то мыслями голову кроме болезненного осознания, что Азирафаэлю он даром не сдался, а вот самому Кроули этот чёртов ангел жизненно необходим. Забавно, что именно в подобный момент они случайно встречаются в каком-то старом городке с названием, отдалённо напоминающим слово «ирис». Кроули почему-то сложно запоминать города Испании, и он всё никак не может понять, почему. Когда Азирафаэль садится рядом с Кроули на лавочку, демон отодвигается и скрещивает ноги. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — улыбается Азирафаэль. — Взаимно. Что ты забыл в этой дыре? — Мне просто надо дать пару советов насчёт здешних архитектур. Их строение довольно опасно и может разрушиться в любой момент. Много людей пострадает. А ты? Кроули страшно, ужасно хочется язвить, но на языке словно толстый слой дерьма из-за постоянных попоек, а в голове абсолютно пусто, поэтому он способен лишь на односложные предложения. — Гулял и случайно сюда зашёл. Работы нет. — Выглядишь потрёпанным, дорогой. Кроули криво скалится — чувствует, как сильно поднял верхнюю губу, отчего видны клыки, — и даже не пытается скрыть, насколько это действие пропитано сарказмом. — Я бы предложил тебе выпить, но, кажется, ты и без меня справляешься, — с упрёком говорит ангел, явно намекая на что-то большее, чем рядом стоящая пустая бутылка из-под вина. — Кроули, мы бессмертные, но это же… — Мне не нужны твои нравоучения, ангел, — грубо перебивает Кроули и отворачивается, делая вид, что смотреть на деревья интересней, чем слушать чужую речь. Молчание длиной в несколько секунд прерывается шорохом, и краем глаза Кроули видит, как Азирафаэль придвигается ближе; неожиданно демон понимает, что что-то изменилось, причём настолько незаметное, что сразу определить невозможно. Мысль медленно отдаляться от Азирафаэля тает и превращается в пепел на глазах, потому что если Кроули не разлюбил ангела на протяжении тысячелетий, то где вероятность, что разлюбит ещё через несколько? Кроули просто не сможет. Не выдержит столько времени без. — Знаешь, я иногда люблю наведываться на то поле, которое ты мне показал давным-давно. Представляешь, там до сих пор растут эти прекрасные цветы. — Я уже напрочь забыл об этом поле. — А я нет. Потому что это важно для меня. Кроули хмурится и не может понять ход мыслей Азирафаэля: что он хочет добиться? Зачем он разговаривает об этом поле? — Последние несколько лет я работал в одном монастыре, и я часто ставил в вазы цветы с того поля. Чаще всего я их раздавал другим, но для двух цветочков нужно совсем немного чуда, чтобы они не умирали. Даже для одного нужно совсем немного, — ангел продолжает улыбаться и рассказывать всё это настолько ласковым и тёплым тоном, что Кроули чувствует себя под гипнозом. — Просто хочу сказать спасибо, что показал то место. Оно чудесно. — Мне кажется, — с подозрением тянет демон, — или ты сейчас сказал какую-то метафору? — Вполне возможно, — улыбается Азирафаэль. Уютное молчание сопровождается пением птиц и звуками живого города, и впервые за это столетие Кроули хочет выкинуть все пустые и особенно непочатые бутылки алкоголя. Азирафаэль создаёт какую-то непривычную атмосферу, и внезапно Кроули понимает, что изменилось: в голубых глазах напротив больше не видно жалости. Виден интерес и когда-то знакомое тепло, от которого Кроули сейчас предпочтёт спрятаться, как пёс, которого всё время избивали, и поэтому резко отодвигается от Азирафаэля на самый край скамейки, но внезапно упирается в бортик. Тишина звучит в голове набатом, и это невероятно дискомфортно. — Мне приходили выговариваться обычные люди, а недавно обратилась совсем пропащая душа. Она раскаивалась за все грехи, и, в этот момент я понял… нет, я всегда так думал, просто тогда окончательно убедился… — тараторит Азирафаэль, — в общем, каждое существо заслуживает прощения и особенно любви. Кроули щурится, через свои очки пытается высмотреть в чужих глазах хоть намёк на то, что это шутка или неправда, и хотя он понимает, что Азирафаэль ни тогда, ни сейчас не умеет шутить, неверие всё равно заставляет внимательно всматриваться в радужку; вместе с пронзительной голубизной Кроули видит там себя, а ещё чувствует тепло и понимание. — Странно слышать это от тебя. — Почему же? — удивляется Азирафаэль. — Разве не ты постоянно говоришь, что нам, как ангелу и демону, даже разговаривать нельзя? — раздражённо говорит Кроули и пинает рядом лежащий камешек ногой. — Я и без тебя знаю о презрении к демонам, спасибо, а сейчас ты заявляешь, что даже я достоин любви. Как-то лицемерно, не находишь? Кроули хочет прибавить «я тебя не понимаю», но почему-то эти слова не срываются с языка. — А я разве когда-нибудь говорил, что чувствую к тебе неприязнь? — Азирафаэль молчит несколько секунд и продолжает, когда Кроули поднимает голову. — Нам опасно общаться не потому, что ты мне неприятен (а ты мне не неприятен, прошу заметить), а потому что это наказуемо и не более того. Кроули смотрит на Азирафаэля и не моргает, пытаясь переварить всё вышесказанное. В голову прокрадывается осознание, что ангел действительно так не говорил, и все эти самоненавистные убеждения Кроули придумал сам в течение времени. Ненавидеть себя легче, потому что эта ненависть даёт простые ответы на многие вопросы, а Кроули давно устал искать на них ответы. Азирафаэль уже не ангел — он лучше всех этих высокомерных пернатых, которые не видят дальше собственного эго; он словно тот самый ангел из библейских книг или идеала добродетели, только ещё лучше: во-первых, Азирафаэль существует, а во-вторых, Азирафаэль имеет те самые человеческие черты, которые делают его особенным. — Если ты всё ещё не веришь мне, — продолжает немного обиженным тоном Азирафаэль, — то поверь, я бы даже не сел сюда, если бы ты был мне неприятен. — Несмотря на то, что я из противоположной команды? — язвит Кроули. — На это… сложно закрыть глаза, но возможно, что я и делаю. Хочу заметить, ты довольно приятный собеседник. Кроули откидывается на скамейку и закрывает глаза. Ему нравится думать, что Азирафаэль сам тянется к нему из-за остатка изъятых воспоминаний и просто знакомых ощущений, но Кроули боится спрашивать об этом, потому что слишком большой шанс отрицательного ответа; по крайней мере Азирафаэль не ненавидит его. Это здорово. Это правда здорово. Кроули неожиданно понимает, что груз, давивший на него в течение многих тысячелетий и оттого незаметный, сваливается камнем с плеч и груди и исчезает, оставляя после себя мягкую и приятную лёгкость. Возможно, когда-нибудь Кроули всё же решится рассказать о своей маленькой тайне и об общем прошлом, забытым одним из них, потому что Азирафаэль вряд ли его прогонит. Не поверит — наверное, но вот прогонит — точно нет. И это обнадёживает. А после они заключают Соглашение, благодаря которому их общение становится сугубо неформальным и обычным, сравнимым с человеческим, а обсуждение работы и прочего, связанного с этим, запрещено. С этими условиями контактировать с ангелом в теории станет намного проще, и это, честно говоря, радует Кроули, поскольку ему уже осточертело ругаться с Азирафаэлем по поводу его демонической сущности и слишком мило-слащавых ангельских штуках, которыми они так любят хвастаться. Когда они расходятся в разные стороны, Кроули всё же решается на одну не-демоническую вещь, но которую Азирафаэль определённо заслуживает. — Ангел, — зовёт Кроули, не сбавляя темп ходьбы, и ждёт ради приличия пару секунд. — Спасибо. Кроули не оборачивается, но подозревает, что Азирафаэль улыбается. Со временем их Соглашение обретает новый пункт, который заключается в своеобразной работе за двоих, когда их посылают в одно и то же место, но нет смысла ехать сразу двоим. Это довольно удобно, на самом деле, потому что за это бесполезное время (все равно они обнуляют друг друга) можно сделать крайне много полезных вещей. А потом случается Лондон. Точнее, он случается два раза (в начале семнадцатого и в девятнадцатом веке), но во второй раз окончательно, и уже, похоже, навсегда, потому что Кроули не очень хочет отсюда уезжать — максимум по работе и ненадолго. Лондон кажется тем местом, где можно пустить свои дьявольские корни: он быстро развивается, довольно стильный и современный (а это важно!) и ещё столица, где поле для фантазии бесконечно. В столицах всегда довольно легко искушать на грехи, но в Лондоне это ещё и интересней, потому что здесь сплошные британцы, а британцы само воплощение дисциплины, порядочности и педантичности. Кроули нравится очернять подобные монолиты из самых сложных человеческих черт, особенно когда у тебя появляется неожиданный конкурент в виде ангела, который тоже хочет пустить здесь корни, только уже ангельские. Это иронично, думает Кроули, и поэтому быстро привыкает к этому, да ещё и встречи становятся чаще — чем не красота? Пустая и холодная квартира в квартале Ковент-Гарден привлекает внимание Кроули так же внезапно и моментально, как-то самое поле с маргаритками и незабудками, разве что квартиру он присматривает только себе, а вот поле было предназначено для Азирафаэля. Квартира огромна: длинный коридор прихожей, две большие гостевые комнаты с очень странной, но интересной крутящейся дверью между ними и такой же большой спальней. Вместе с квартирой идёт разваливающийся диван и кровать настолько старая, что на ней могли спать дамы из викторианской эпохи, поэтому после приобретения апартаментов Кроули без единой мысли выкидывает эти два убогих предмета и на их место ставит чёрный диван и серо-чёрную кровать наивысшего качества. Со временем квартира обновляется столом, креслом и прочими человеческими вещами, которые больше нужны для заполнения пустоты, чем для прямого их значения. Квартира всё равно кажется пустой из-за своих размеров, но Кроули так намного комфортней: приятно осознавать своё свободное личное пространство, которым он может распоряжаться как угодно, и которое он больше предпочтёт увидеть пустым, чем заполненным бесполезной вещью. Почти одновременно с квартирой Кроули приобретает машину — шикарную Бентли, за которую люди готовы перегрызть друг другу глотки, и демон считает это приобретение одним из лучших за всю его жизнь. Кроули слишком поздно осознаёт — а мог бы рано, — что если Азирафаэлю за их «якшания» грозит падение, то ему — смерть, потому что по иерархии ниже находится только вечное не существование. Кроули не знает, как защитить ангела от реалий Ада кроме как исчезнуть из его жизни (а этот вариант ужасен), зато мысль о святой воде приходит почти сразу. Конечно, при убийстве демона тебе грозит нечто хуже, чем несуществование, но Кроули к тому моменту будет готов дать второй отпор, и поэтому святая вода просто необходима. К сожалению, достать её демону невероятно сложно, поэтому Кроули просит помощи у Азирафаэля, однако остаётся лишь с чужим разгневанным взглядом и твёрдым «нет». Лишь позже Кроули понимает, что, похоже, Азирафаэль воспринял просьбу о святой воде не как попытку защититься, а как замысловатый способ самоубийства, и Кроули хочется от этого смеяться. Как кто-то настолько умный может быть настолько глупым? Кроули даже умиляется этому факту, но тут же запихивает эту эмоцию подальше. Так и не начавшаяся попытка вероломного проникновения в церковь за святой водой заканчивается взволнованным взглядом Азирафаэля и протянутой бутылкой с интересным содержимым. Кроули готов благодарить ангела до смерти, ведь он буквально спас его от возможной гибели в церкви и избавил от нудного грабежа, однако ангел ограничивается многообещающим «когда-нибудь могли бы поужинать в Ритце» и тихим хлопком дверью машины. Таким образом в сейфе за эскизом портрета Моны Лизы — который, по мнению Кроули, получился намного лучше, чем окончательная версия, — появляется бутылка со святой водой. Этот факт быстро перестаёт пугать Кроули. Зато Азирафаэль настолько утонул в своей страшной любви к книгам, что организовывает свой букинистический магазинчик в Сохо, где не продаёт книги. Кроули так смешно с этого, что он считает своим долгом каждый раз спрашивать, какой способ отпугнуть потенциального покупателя придумал ангел на это раз. Азирафаэль на это хмурится и никак не отвечает, но Кроули ответ и не нужен. В газете Кроули читает блок ботаники и неожиданно узнаёт, что общение с цветами иногда полезно, и тут же берёт на вооружение; по интересному совпадению рядом с квартирой Кроули открывается цветочный магазин с восхитительными растениями, и Кроули без лишних мыслей покупает половину предложенного. Ухаживать за растениями оказывается даже интересней, чем искушать людей, но только эти зелёные существа оказываются даже вреднее, чем люди: без ежедневных ругательств и унижений они не хотят расти и соответствовать журнальным стандартам и ещё более завышенным стандартам Кроули, поэтому ему не остаётся ничего, кроме как проводить часовые профилактические беседы с этими врединами. Кроули доволен своим результатом: его растения вырастают в самые прекрасные во всём Лондоне. Хотя у Кроули такое ощущение, что каждый раз он кричит не на растения, а на самого себя, но оно такое мимолётное, что демон тут же о нём забывает. В одном из дней на прилавке того цветочного магазина неожиданно появляются мальвы — те самые мальвы, которые цветочница дарила своей возлюбленной. Кроули вспоминает обстановку магазина Азирафаэля и прикидывает, где бы мог уместиться небольшой горшочек мальв — специальные условия даже не нужны, одно ангельское чудо сотворит реальное чудо — и думает, что обязательно найдётся. Три цветка уютно помещаются в матовом горшке кремового цвета. Кроули аккуратно упаковывает их в старую бумагу и добивается идеального вида упаковки, потому что если и дарить, то подходить к этому со всей серьёзностью. Внутри магазина, как и всегда, своеобразный книжный хаос с дополнением в виде развёрнутых пергаментов и этого особого запаха старых мятых страниц, и даже полки с книгами расположены в гармоничном хаосе. Кроули думает, что подобный беспорядок должен отпугивать покупателей: действительно, как можно купить книгу, которую даже не можешь найти. Азирафаэль обнаруживается сидящим за столом через стену и читающим какую-то книгу. Кроули нисколько не удивлён. — Трудишься над благом человечества? Азирафаэль подпрыгивает на стуле и удивлённо смотрит на гостя, а через несколько секунд облегчённо выдыхает и снимает свои маленькие очки для чтения. — Ты меня напугал, дорогой, — мягко начинает ангел. — Что-то случилось? — Знаешь мальвы? — без вступления спрашивает Кроули и теребит бумагу пальцами, спрятав горшок за спиной. — Цветы? Конечно, — кивает Азирафаэль, — о них столько легенд ходит. Как и о всех цветах, в принципе. Особенный цветок, который прорастает среди мусора. Кроули с ужасом понимает, что в таком контексте мальвы — худшие цветы для того, кто свой дом держит в беспорядке. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Спасибо всему сущему, что Кроули всегда носит очки, благодаря чему распознать его эмоции довольно сложно. — А что? Это что-то важное? — Это одна точка зрения, — тянет Кроули, пытаясь придумать что-то красивое. — А вот я слышал, что… мальвы… знаешь сказку из Украины? Там художник рисовал мальвы своей возлюбленной, а потом они решили назвать так цветок от слова «молва». Чтобы его красота разнеслась по всему миру. — Легенды все разные. Да и там тоже цветок пророс среди сора, — задумчиво произносит Азирафаэль. — Так зачем ты пришёл, Кроули? Кроули в отчаянии. Он совсем не так хотел преподнести эти прекрасные цветы, совсем не так. — И всё же эти цветы означают красоту. Или что там на языке цветов, неважно. Главное, что они мне напоминают маргаритки, а ты любишь их. Держи, — Кроули старается говорить так равнодушно, как только может, и протягивает аккуратный пергаментный конус, в котором скрываются цветы и горшок. — Мне кажется, они впишутся в твой интерьер. Азирафаэль с интересом и любопытством аккуратно открывает бумагу и достаёт благоухающие мальвы. Кроули втягивает носом запах и окончательно убеждается в том, что растения и цветы — лучшее, что придумала госпожа Бог. Белые лепестки мальв чуть шевелятся то ли от мягкой ауры Азирафаэля, то ли от агрессивной ауры Кроули, но цветы в любом случае как будто тянутся к ангелу; Азирафаэль счастливо улыбается и тянется навстречу цветам. — Что, рады увидеть долгожданный свет, да? — Я бы на твоём месте не разговаривал так ласково, а то и завянуть могут, — бормочет Кроули. — Они точно не завянут, если я буду давать им свою любовь. — Мои растения не увядают. — Потому что у них нет выбора, Кроули, ты кричишь на них и угрожаешь выкинуть на дорогу, — с упрёком говорит Азирафаэль и ставит горшок на полку над столом. — Пока постоят тут. Я придумаю, куда их можно поставить. — Тебе они нравятся? — Конечно! — с восторгом сверкает глазами Азирафаэль. — Они и правда похожи на маргаритки. Спасибо большое, Кроули. Прекрасный подарок. Кроули не дарил Азирафаэлю мальвы до своего Падения — Кроули даже не знает, существовали ли они тогда, потому что вселенная была ещё в процессе создания, — однако сейчас ангел реагирует почти так же, как и тогда, и от этого внутри становится тепло. Кроули почти смирился, что Азирафаэль его не помнит и, похоже, не вспомнит, однако это не мешает ему наслаждаться обществом ангела. Раньше, наверное, мешало, но сейчас — нет. А мальвы как приятное дополнение к сегодняшней беседе. Позже Кроули видит всё ещё не увядшие мальвы на комоде у окна в кабинете Азирафаэля, и они действительно подходят здешнему интерьеру: кремовый горшок сочетается со светло-коричневыми стенами и тёплым жёлтым светом от ламп. Выглядит как визуальное воплощение самого Азирафаэля. Кроули думает над тем, чтобы подарить ещё незабудки и маргаритки, для полной коллекции, так сказать. Что Кроули вскоре и делает. На тёплый и хитрый взгляд Азирафаэля Кроули отвечает что-то наподобие «меня раздражает твоя комната, она скучная и мёртвая», объясняя тем самым подарки в виде цветов, хотя демон очень сильно лукавит при таких словах. Нет, магазинчик ангела выглядит далеко не мёртвым и раздражающим — разве что действительно немного скучным, — но Кроули не нравится, что Азирафаэль воспринимает это как добрые дела. Дарение цветов — совершенно не доброе дело. Кроули преследует корыстные цели, однако попытки помочь Азирафаэлю вспомнить прошлое не очень похожи на корысть, но на это Кроули предпочитает закрывать глаза. Рождение Антихриста настигает Кроули настолько внезапно, что даже его милая Бентли возмутительно хлопает трубой от раздражённых стуков демона ладонью по обивке руля и ругательствам в виде злобного шипения и скрежетания зубов. На вопросы «почему я» магнитола отвечает воистину дьявольским «потому что ты это заслужил». Вот уж действительно заслужил: шесть тысяч лет упорной работы и прекрасных результатов определённо стоят нести в собственных руках плетёную корзинку с самим Врагом Рода Человеческого, по мнению начальства. Кроули этого мнения не разделяет. Мысль раскрутить корзину и отправить в далёкое ничего за окном, где лишь мокрый от дождя лес и ночная тьма, кажется уж слишком заманчивой, но тогда наступит событие гораздо хуже, чем великий Армагеддон, поэтому Кроули не решается последовать этой мысли. Не дай Бог, как говорится. 11 лет проходят относительно спокойно, если не считать разочаровывающей мысли о том, что это последние годы жизни Земли и одной из вечно враждующих сторон. Маг кажется обычным, и это единственная утешающая мысль, однако происходит то, чего не ожидал ни Кроули, ни Азирафаэль: мальчик не тот. Не тот. В теории Армагеддон звучит неплохо, однако увидеть, как на куски разрушится то, что ты полюбил за шесть тысяч лет и то, чему ты отдал буквально всю свою жизнь, кажется довольно удручающим. А ещё под конец попадут в не существование либо Азирафаэль, либо сам Кроули — тут уже зависит от исхода великой битвы, но оба эти варианта одинаково ужасны. Кроули даже представить не может, во что превратится его жизнь без такого привычного ангела, а Азирафаэль… демон не хочет это представлять. Однако это случается. Магазин Азирафаэля объят пламенем то ли адским, то ли обычным, — чёрт его знает, всё одинаково, — и Кроули, стараясь подавить рвущееся наружу отчаяние, перешагивает через огонь и ищет Азирафаэля. Кричать его имя, надеясь на хоть какой-то отклик, оказывается бесполезной идеей просто потому, что в магазине пусто. Всё, абсолютно всё горит, и Кроули замечает пустые знакомые горшки из-под цветов, покрытые чёрной сажей — на почве виден пепел, и демон догадывается, что это сгоревшие цветы. Кроули скрипит зубами и напрягает желваки до боли и невольно заставляет разбиться горшки на глиняные осколки одной мыслью. Случайно. Но это уже неважно. Кроули кидает свои разбитые чёрные очки на дорогу, мимолётно задумываясь о том, можно ли ему мусорить; в машине из бардачка он достаёт новые и слишком сильно нажимает на педаль газа, отчего Бентли слишком резко трогается. Книга некой Агнессы Псих — единственная вещь, которую Кроули взял из сгоревшего магазина, — остывает на втором переднем сидении, и Кроули не хочет думать совершенно ни о чём. Пустота. Как в голове, так и в груди — полностью, полностью пусто, и Кроули неожиданно понимает, насколько незначительными были его волнения по поводу того, что Азирафаэль его забыл — всё это неважно, потому что самого Азирафаэля уже, кажется, нет. Некому помогать вспоминать. Кроули думает, что тогда всё-таки стоило украсть святую воду из церкви, а не оставлять бутылку, которой еле на одного демона хватило. В баре Кроули не вспоминает, что миру осталась пара часов; его единственная мысль — бутылки вина и тут же исчезающее содержимое бокалов. Азирафаэль появляется за его столом так же внезапно, как как и спонтанное (но логичное и объяснимое) решение вместо поездки в Ад заехать в бар и снова попробовать упиться до смерти. «Я потерял лучшего друга», — говорит Кроули. «Мне жаль», — отвечает Азирафаэль. Адская карусель из отчаяния и облегчения напополам заканчивается на авиабазе Тадфилда, где Адам — сам Антихрист, который больше похож на обычного ребёнка, чем на Владыку Тьмы, — и его компания предотвращают всеми ожидаемый Армагеддон, заставив исчезнуть трёх всадников и отправив обратно вниз самого Дьявола и по совместительству отца Антихриста. Кроули не может поверить во всё происходящее: смерть его малышки Бентли казалась последним ударом после смерти ангела, но неожиданное появление Азирафаэля во своей плоти обнулило на половину всё то отчаяние, которое чувствовал Кроули. Вот он, здесь, живой, и так же переживает и не понимает происходящее. Кроули победно ухмыляется, когда видит, как раздражённо и гневно уходят Гавриил и Вельзевул обратно в свои миры, не получив желаемое. Демон мысленно салютует Адаму, потому что вот так в лицо отказать Вельзевулу смог только этот мальчик. На самом деле осознать отмену Армагеддона оказывается намного легче, чем вспоминать прошедшее и понимать, в каком отчаянии был Кроули. Он морщится от этих воспоминаний и в очередной раз чувствует себя непозволительно открытым для других. Примерно через неделю Кроули наведывается к Азирафаэлю в магазин — и даже затхлый запах сожжённых книг не чувствуется, будто это место никогда и не было объято пламенем, — и с удивлением обнаруживает, что вместо трёх горшков с цветами по всему помещении расставлено несколько десятков таких горшков, причём не только с маргаритками, незабудками и мальвами, но ещё и с новыми цветами, которые демон никогда в жизни не видел. В нос ударяет буйный и чёткий цветочный запах, и Кроули морщится от этого несовместимого калейдоскопа ароматов. Возможно, для других этот запах восхитителен, но точно не для сверхчувствительного носа демона. — Откуда столько цветов? — спрашивает Кроули и терпит желание взять какую-нибудь мокрую ткань и приложить к лицу, потому что запах на грани невыносимого. — О, здравствуй, Кроули, — выходит из-за стеллажей с книгами Азирафаэль и улыбается. — Вместе с новыми книгами появились эти цветы. Мне кажется, Адам немного переборщил. — Переборщил?! — шипит Кроули и вытягивает заправленную рубашку из джинс, прижимая ткань к лицу. — Это ты называешь переборщил? — Ох, точно, я и забыл про твои сверхчувствительные рецепторы. Для тебя это, наверное, ужасно. Я сначала думал, что это ты мне всё подарил, но уже понял, что ошибся. — Определённо ошибся, — приглушённо фыркает Кроули. — Во-первых, у меня есть чувство меры, во-вторых, у меня есть чувство стиля, в-третьих, я даже не дышу и всё равно чувствую эти чёртовы цветы. Ты так и оставишь их в таком количестве? — О, нет, не волнуйся, половину я уже отдал всем желающим. С этой половиной я поступлю так же, — Азирафаэль кидает взгляд на оставшиеся цветы. — Их было больше?! — Да. Адам действительно переборщил. Интересно, это было случайностью, или Адам просто неправильно что-то понял… — Просто заставь исчезнуть эти грёбанные цветы. — Ну уж нет, — возмущается Азирафаэль, — эти цветы слишком хороши, чтобы вот так заставить их исчезнуть. Я лучше раздам. Кроули закатывает глаза, но под очками с чёрным стеклом это не видно. — Разбирайся с этим сам, я не собираюсь страдать ещё и из-за цветов, — ворчит Кроули и идёт к выходу. Этот запах определённо уничтожает всё хорошее настроение демона, поэтому… — Так ты имел в виду меня! — вдруг восклицает Азирафаэль, и Кроули оборачивается в непонятках. — Что? Ты о чем? — Ну, когда ты сказал, что потерял лучшего друга, ты имел в виду меня, да? — смущенно проговаривает Азирафаэль и нервно потирает свои руки. Кроули в который раз просто смотрит на Азирафаэля и пытается осознать, какую на этот раз чепуху сказал ангел. Кроули хочет снять очки, чтобы одарить Азирафаэля своим эмоциональным взглядом, однако думает, что ангел достаточно хорошо его знает, чтобы понять это и за очками. — А кого ещё я мог иметь в виду, ангел? — шипит Кроули. — Кого я ещё могу называть своим другом, поведай мне? — Я даже не задумывался об этом, — растерянно бормочет Азирафаэль, — да и как-то не до этого было. Но мне действительно жаль, Кроули, правда. Извини. Кроули по привычке тяжело вздыхает, потому что это уже просто смешно, и тут же начинает судорожно кашлять от сильного запаха цветов, резанувшего по глотке. — Сделай что-нибудь с этими цветами, ангел, иначе ты будешь извиняться перед моим развоплощённым телом, — ворчит Кроули и чуть ли не выбегает из магазина, потому что чувствовать себя смущённым — не самая приятная вещь на свете, особенно когда ты смущён словами ангела. Кроули совершенно не ожидал услышать подобное признание от Азирафаэля, особённо насчёт этой ситуации, и это… странно. Но приятно. Кроули неожиданно понимает, что ему нравится давать людские понятия их с Азирафаэлем отношениям, пусть и с одной стороны это дружба, а с другой — та самая любовь. Гораздо легче принимать и не отрицать какую-то вещь или чувство, если дать этому название — люди вечно пытаются всё классифицировать и расставить по полочкам, и Кроули наконец-то осознаёт, что это действительно имеет смысл, а не является жалкой попыткой осмыслить весь этот Непостижимый Божий План. Растения Кроули всё ещё являются самыми прекрасными во всём Лондоне, если не во всей Великобритании, и он этим гордится, только видит, что чего-то не хватает, и это раздражает; Кроули заходит во все цветочные магазины Лондона, однако не находит то самое абстрактно-нужное. Примерно в этот момент Азирафаэль говорит, что им пора попробовать что-то новенькое, и поэтому вместо привычного ужина в Ритце они едут куда-то на юго-восток, причём дорогу указывает сам Азирафаэль. Кроули равнодушен к приёмам пищи (ему больше нравится спать), однако привык примерно раза два в неделю выбираться с ангелом в ресторан и наблюдать его счастливую улыбку и открытые бутылки превосходного вина. Этого вполне хватает для его жизни, в которой дьявольская работа уже не работа, а дело привычки. От Лондона — пара километров, и Солнце уже скоро опустится за горизонт, напоследок облизывая красными лучами землю, но Азирафаэль партизански молчит и лишь указывает направление. Кроули уже почти раздражается, потому что это трата времени вникуда — хотя на что ему ещё тратить своё свободное время, если не на глупости Азирафаэля? — однако ангел неожиданно говорит «останови», когда раздражение уже хочет принять словесную форму. Кроули паркуется на обочине, не очень беспокоясь о ширине оставшейся дороги, потому что по ней всё равно никто не ездит, по крайней мере они встретили лишь одну машину в течение всего пути; Азирафаэль на это тихо ворчит, но ничего не говорит. Азирафаэль ведёт куда-то вперед, ни говоря ни слова, и эта загадочность одновременно заинтересовывает и пугает: что ещё придумал этот ангел? Кроули серьёзно задумывается, а не повлиял ли он на ангела так сильно, что Азирафаэль начинает творить какие-то отдалённо похожие на демонические вещи? Это уже действительно пугает. Мысль не успевает окончательно сформироваться, когда Кроули поднимается на маленькую возвышенность и неожиданно видит перед собой огромное, просто бесконечное поле сирени и немного поодаль каменный домик с дымящейся трубой на крыше. Кусты окрашены в нежно-розовый из-за заходящего солнца, а нечёткая граница между оранжевым небом и землёй расплывчато разделяет верх и низ. Запах яркий, ненавязчивый и приятный щекочет ноздри, и Кроули с удовольствием втягивает в себя воздух; ветра почти нет, поэтому кусты сирени не шевелятся и греются под последними лучами солнца. Кроули чувствует, как по телу мягко разливается умиротворение и спокойствие, как будто он снова попал в Рай, тот самый Рай, где он был ангелом, а Азирафаэль его помнил, только теперь эти события вызывают приятную негу и комфортную ностальгию без раздирающих сознание воспоминаний и горького осознания. Кроули снимает свои очки и видит ещё более яркую картину, чем прежде. Уютное молчание уже длится несколько минут, когда Азирафаэль говорит: — Это сирень. Кроули кивает. — И как она тебе? — как-то неуверенно спрашивает Азирафаэль. — Она прекрасна, — честно отвечает Кроули. Лукавить и язвить не хочется. — Да… Ты прав, — соглашается Азирафаэль, и Кроули почему-то слышит нотки печали в чужом голосе. — Мне рассказали о нём две прекрасные дамы, которым я отдал последние лишние цветы из моего магазина. Я проверил и решил показать тебе тоже. Ну, знаешь, как ты мне показал то поле с незабудками и маргаритками. — Там кто-то живет? — кивает в сторону дома Кроули. — О, да. Те две девушки там и живут. Они коллекционируют цветы, но больше всего любят сирень. — Действительно любовь: отгрохать такое огромное поле только под сирень, — усмехается Кроули. Азирафаэль молчит, а Кроули лишь снова и снова окидывает взглядом просторы с пурпурно-аметистовыми кустами сирени и приходит к одной долгожданной мысли. — Ангел, я, кажется, понял. — Что? — оживляется Азирафаэль. — Понял, что не хватало моему саду в квартире. Чёртовой сирени! — Оу, да. Наверное, именно её, — печально отвечает ангел. — Только она завянет у тебя в квартире. Этим цветам нужно лето, чтобы расти. Кроули хмыкает. — Я езжу уже полвека на машине, у которой ни капли бензина в баке. Уж с цветочком я точно справлюсь. Азирафаэль кивает на это. Спустя два дня у Кроули пополнение: куст сирени скромно стоит в правой части аллеи около угла, цветёт и почти неслышно благоухает. Этого вполне достаточно для Кроули на первые дни; теперь всё кажется идеальным, и один вид на его маленький сад приносит огромное количество эстетического удовольствия. Кроме тех дней, когда на листьях обнаруживаются пятна или коричневые кончики, конечно. Сирень, кстати, подарил Азирафаэль и вручил лично в руки. По его словам девушки отдали куст за просто так, но Кроули только и рад, что лишний раз не надо применять дьявольское чудо. В один момент Кроули думает, что Азирафаэль должен знать о прошлом. Эта мысль не вызывает у него ужас или страх, лишь понятное волнение и предвкушение ответной реакции, но не более того. Эти воспоминания — разделённое на двоих время, и теперь это кажется неправильным, что Кроули их утаивает; он настолько привык чувствовать в себе любовь к ангелу, настолько привык чувствовать приятное тепло от Азирафаэля, что Кроули уже не хочет ничего скрывать — он просто устал. Азирафаэль не из тех, кто за такие откровения вышвырнет за порог или укоризненно покачает головой, приговаривая «это отвратительно» — Азирафаэль из тех, кто понимающе на тебя посмотрит и искренне попытается помочь, не отдаляясь ни на шаг. Возможно, раньше, когда они ещё не были так близки (точнее, когда ангел был не так близок), Азирафаэль бы и сделал по-другому, но точно не сейчас. Последние полвека между ними что-то неуловимо меняется, и Кроули всё думает, что же, однако к ответу не приходит. И всё равно решается рассказать обо всём, что гложет его целых шесть тысяч лет. Не ждёт ответной любви, не ждёт даже ласковой улыбки в ответ, просто хочет поведать о том счастливом времени. День выдаётся солнечным несмотря на то, что это последние дни осени, и Кроули считает это знаком. Приглашение в прогуляться в парке звучит вполне обыденным, и Азирафаэль вполне обыденно соглашается; их Соглашение одновременно расторгнуто-нерасторгнуто, потому что работы уже как таковой нет, однако обсуждать её всё ещё нет желания, поэтому они обсуждают людей, и это уже интересней. В парке светло и тепло, людей совсем мало, и утки лениво плывут по пруду, видимо, сытые до отвала. Всё равно у Кроули нет хлеба для них. Алкоголем здесь и не пахнет, и Кроули с разочарованием понимает, что на трезвую голову этот разговор получится сложным и ужасным, а в парке распивать вино неприлично, хотя он демон — ему точно «прилично». — Помнишь о нашем разговоре в Риме? Это было примерно через десятилетие после распятия Христа, — начинает Кроули и понимает, что вот она, паника, когда уже почти на финише хочется резко повернуть на сто восемьдесят градусов. — М-м-м, кажется, да, — задумчиво говорит Азирафаэль. — У нас ещё был разговор про демонов. — Про проклятья демонов, — уточняет Кроули. — Ах, да, точно. — Ты помнишь, что я тогда сказал про себя? — спрашивает Кроули, потому что не собирается говорить эту фразу лично: слишком стыдно и неловко. — Хм, — задумывается Азирафаэль. — Кажется, ты забыл… нет-нет, тебя забыли. Азирафаэль не сказал главной части (видимо, забыл), но Кроули не будет исправлять, извольте. Сам догадается, не глупый. Кроули глубоко вдыхает и считает до пяти, прежде чем сказать: — Тем, кто меня забыл, был ты, ангел. Азирафаэль несколько секунд продолжает смотреть в никуда, а потом резко поворачивается к Кроули и смотрит с настолько изумлённым лицом, что демону хочется засмеяться. Истерично. — Ты… я… Что? — выдыхает ангел. — Я тебя забыл? — Забыл. Похоже, навсегда. В любом случае, за шесть тысяч лет ты меня не вспомнил. — Боже, — бормочет Азирафаэль, — Кроули, дорогой, это ужасная шутка. — Я не шучу. Если бы я хотел издеваться над тобой, ты бы здесь уже не стоял, — раздражённо цедит Кроули. Азирафаэль хмурится, открывает-закрывает рот, как рыба, и выглядит настолько растерянным, что Кроули становится неловко. — Хочешь сказать, мы были знакомы, когда ты был… ангелом? — Да. — И потеря моих воспоминаний стала проклятием для тебя? — Да. Азирафаэль растерянно смотрит на уток и молчит секунд десять, прежде чем тихо спросить: — Но, как ты сказал, демоны теряют то, что любят. То есть ты… мы… — Да. Кроули давит бурлящее в горле раздражение и злость, потому что этот разговор становится ещё хуже и намного длиннее, чем он представлял у себя в голове. Мысль сбежать отсюда к себе в квартиру и запить этот день невероятно большим количеством алкоголя кажется слишком заманчивой, и Кроули с трудом сдерживается, чтобы действительно не сбежать. — Ты говоришь правду? — На кой чёрт мне врать тебе?! — Ну ты же… — начинает Азирафаэль, но видит меняющееся лицо Кроули и запинается, — ладно, я тебе верю. Не думаю, что это та вещь, над которой ты бы стал шутить. Кроули фыркает. — Просто это кажется таким странным, — неуверенно говорит Азирафаэль. — Я никогда не чувствовал, что у меня изъяли память. И ты мне никогда не казался знакомым. Прости, но я правда ничего не помню. — Я и не надеялся, что ты вспомнишь, — врёт Кроули. — Но это неправильно. Если… если твои чувства были взаимны, то какой смысл забирать память у меня? — Видимо, был. Намного легче ненавидеть демона, если ты будешь видеть его как демона, а не ангела, с которым был знаком. — Но почему ты раньше не сказал? — искренне спрашивает Азирафаэль, и Кроули становится совсем плохо. — А что бы я тебе сказал? Привет, Азирафаэль, до моего Падения мы тут вместе братались, не прочь продолжить? — шипит Кроули со злостью, адресованной не ангелу, а миру и самому себе. — Или что ты моё личное проклятье, но мне наплевать, поэтому давай снова быть вместе? Да ты бы меня на месте испепелил! Да ты и так меня боялся, когда я к тебе в первый раз пришёл. — Так вот почему ты себя так странно вёл в свою первую встречу, — задумчиво произносит Азирафаэль. — И я тебя не боялся, просто… не доверял. — Конечно, так и было, — язвит Кроули и отворачивается. — В любом случае это уже не важно. Я тебе рассказал всё, что хотел. Кроули только сейчас замечает, что ветер прохладно завывает и гонит уток прочь с пруда, метая в них жёлтые листья. Прямо как жизнь демона, с раздражением думает он. — Кроули, а ты, — через пару мгновений начинает Азирафаэль и запинается, — до сих пор… любишь меня? — Я же сказал, это не важно, — цедит демон. — Это ничего не изменит. — Ты не прав. Это может многое изменить. Тон ангела меняется, и Кроули поворачивает голову к нему — тот улыбается. — Если твое проклятие заключается в том, что ты больше никогда не почувствуешь любовь, то оно уже не действует, — вкрадчиво говорил Азирафаэль. — Что ты имеешь в виду? — раздражённо спрашивает Кроули. — Я уже всё сказал. Кроули распирает от возмущения. — Чт… Ты опять говоришь загадками! Какого чёрта, ангел? Говори конкретней. — Цветы, Кроули, цветы. Как ты можешь любить цветы и не знать их языка? Кроули тяжело выдыхает и мысленно считает до пяти, потому что желание уйти отсюда становится просто невыносимым. Прямо как тот цветочный запах в магазине Азирафаэля. — Я не обязан его знать, ангел. — Тогда ты бы знал, что я имею в виду. Видимо, Кроули делает какое-то жалобно-смешное (хотя оно задумывалось как злое, очень злое) выражение лица, потому что Азирафаэль начинает сдавленно смеяться в кулак и мягко, мягко улыбаться. — Кроули, дорогой. Если я действительно любил тебя шесть тысяч лет назад, то мне ничего не стоит сделать это снова. — Что ты такое говоришь, ангел, — бормочет Кроули, потому что он уже устал от этого разговора. — Сомневаюсь, что демонов можно полюбить. Они недолюбливают даже друг друга, что уж говорить об остальном. — Ну, значит, я буду первым. Кроули не понимает. Просто не понимает. Он уже устал от этой ситуации, от разговора, от непонимания Азирафаэля и собственного раздражения и злости на весь белый свет. Кроули давно смирился с тем, что он демон, смирился с проклятием и забытьём Азирафаэля, и прямо сейчас ангел просто царапает старые шрамы. Незажившие. — Ладно, я скажу тебе на языке людей, если ты не знаешь язык цветов. Я люблю тебя, Кроули. И как ангела (хоть я и не помню тебя такого), и как демона, и просто любым. Уже очень давно, к слову. Кроули ощущает себя в другом мире. Загробном, если так будет лучше, во всяком случае точно не здесь и сейчас — возможно, какая-то параллельная вселенная или неправильный исход событий, потому что подобные слова Кроули никогда не позволял себе даже представить в голове, в мыслях или мечтах. Просто не позволял. Поэтому сейчас их слышать сродни чистосердечному признанию госпожи Бог, что ангелов и демонов не существует, а разделение есть лишь по месту жительства и цвету крыльев и больше ни в чём. — Если ты мне не веришь, я могу повторять это много раз и каждый день, — улыбается ангел. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люб… — С-стой, замолчи! — в панике перебивает Кроули и оглядывается по сторонам, словно кто-то из ангельско-демонического общества их может прослушивать. — Я…. ты же… Азирафаэль аккуратно берёт Кроули за руки и смотрит глаза в глаза так вкрадчиво, что демон замирает и не забирает свои ладони. — Я принял тебя в своё сердце и полюбил как демона, не зная о том, что мы были знакомы ещё до всего. Не это ли доказательство, что мне действительно неважно? — смущенно начинает Азирафаэль, мягко поглаживая чужие ладони. — Особенно после Армагеддона. Не думаю, что уже есть смысл делить нас на ангела и демона. Ты же сам говорил, что мы на своей стороне? Если бы у Кроули была душа и постоянно бьющееся человеческое сердце (а не просто бездействующий орган), то прямо сейчас сердце бы остановилось, а душа куда-то бы улетела, оставив Кроули с самим собой. Он и сейчас сам с собой, но в это пространство мягко стучит Азирафаэль. Кроули хочет открыть дверь, но шесть тысяч лет буквально сковывают руки в цепи. — Я понимаю, что для тебя сейчас это всё, наверное, сложно принять. Даже не представляю, как ты жил с этим так долго… Но, знаешь, я готов немного подождать. Азирафаэль так мягко улыбается, так понимающе смотрит, что Кроули ломается — в хорошем смысле — и опускает голову так низко в попытке скрыть своё смущение, что задевает волосами воротник ангела, и сильно сжимает его пальцы в своих, на что Азирафаэль, кажется, улыбается. Кроули хочется кричать, бегать по парку, прыгнуть в пруд и напугать там всех уток, и вся совокупность этих желаний объясняется огромным и пульсирующим букетом эмоций. Кроули ощущает одновременно так много, что невозможно описать это в одном существительном или человеческим словом, и демон понимает, что нет. Кроули ждал шесть тысяч лет без надежды. Он не позволит, сделает всё, чтобы ангел никогда не почувствовал и частичку того отчаяния, с которым жил Кроули. Просто нет. — Не хочешь зайти ко мне? У меня осталось пара ящиков прекрасного старинного вина, — утешающе говорит Азирафаэль. — Нет. — Нет? — В смысле да, только перед этим… ангел, — Кроули пытается говорить тихо, но вместо шёпота невольно получается шипение. — Да? — ласково спрашивает Азирафаэль. — Люди, когда выражают свои чувства, целуются, — бормочет Кроули и выпрямляется, поднимая голову. — Можно?.. — Конечно, — смеётся Азирафаэль и чуть переплетает их пальцы. — Тебе всё можно, Кроули. Кроме преступлений, разумеется. Впервые за долгое, очень долгое время Кроули позволяет себе улыбку: маленькую, почти незаметную, но искреннюю и честную; лицевые мышцы уже не помнят, как улыбаться, а не ухмыляться или усмехаться, однако Кроули пытается. И тянется вперед, к солнцу, к миру, к настоящему, к жизни и окончательному принятию себя — тянется к Азирафаэлю. И Азирафаэль принимает его. Таким, какой он есть, со всей своей вереницей прошлого и отрицательных эмоций с качествами, однако принимает, и Кроули чувствует себя счастливым. Впервые за долгое время. Возможно, впервые за шесть тысяч лет, будучи демоном. Касание своими губами чужих кажется нереальным, одним из тех, о чём Кроули не смел даже мечтать. И всё равно мечтал — неосознанно. Сирень, растущая в квартире Кроули, цветёт круглые года всё последующее время и становится самым прекрасным цветом во всём Лондоне.