Правда или неправда?

      Позже Финник скажет, что всё началось в тот момент, когда сердце Пита остановилось и Китнисс почти что потеряла надежду. Гейл не сможет судить объективно, но будет знать, что это началось очень давно, и он ничего не мог с тем поделать. Прим на то и сестра Китнисс, чтобы знать о ней то, о чём даже сама Сойка-пересмешница не догадывается. Для самого Пита это вечная тайна, окутанная мраком, ворошить которую он не в праве.       Зато Китнисс может назвать точный момент, когда она поняла — точка невозврата.       Дороги назад нет.       Ты в ловушке.       Для неё с первой встречи Пит — главная ассоциация с Солнцем. Не это нахально-фамильярное обращение Хеймитча «солнышко». А настоящее большое тёплое светлое Солнце, что греет самозабвенно и знает, что рано или поздно взорвётся, но всё равно отдаёт столь ценное тепло. Отрекается в пользу нуждающегося. Светит и дарит надежду. Ту самую надежду, которую Китнисс чуть было не потеряла. Перегорела. А он появился рядом в самый отчаянный момент и взял под незримую опеку, о которой Эвердин лишь догадывалась.       Вот и кто теперь из них герой? Кто по-настоящему заслужил победить в Голодных играх? Кто достоин жизни?       Всё время от объявления трибутов Двенадцатого дистрикта на Квартальную бойню в голове у Китнисс вертится лишь одна навязчивая мысль — спасти Пита любой ценой. Врать? Калечить? Судить? Убивать? Всё что угодно, лишь бы этот человек-Солнце выжил. Он заслужил жизнь. Остальные двадцать три трибута — явно нет.       За таким водопадом мыслей Китнисс и не замечает, как начинаются и плавно следуют семьдесят пятые Голодные игры. Она действует на автомате. Механизм выживания вбит ей в мозг намертво. Вплоть до рефлексов. Ей бы следовало пугаться таких навыков в себе, но некогда. Она слишком увлечена идеей спасения Пита.       «Оживает» от забытия Эвердин лишь тогда, когда видит перед собой искреннюю улыбку и кристально-чистые голубые глаза с искоркой, что прослеживают путь от плеча до кисти.       — Это тебе, — по-доброму говорит Пит, протягивая девушке только что добытую из раковины жемчужину.       В этом весь он. Неважно, что вокруг идёт бойня, игра на смерть. Это Пит Мелларк. Яркое Солнце.       Китнисс натягивает улыбку в ответ и с неподдельной радостью принимает подарок. Жемчужина совсем крошечная, но в ней суть этого парнишки из зажиточного района двенадцатого. В ней его свет.       Тогда-то до неё и доходит. Окатывает ушатом с ледяной водой. Толкает с обрыва в бездонную пропасть. Выбивает землю из-под ног. Ударяет в живот, выбивая весь воздух. То, что на прошлогодних играх было театром, сейчас стало действительностью. Горьким вкусом отдающей на корне языка действительностью. Китнисс бы предпочла, чтобы Пит в прошлом году насильно засунул ей морник в глотку, и она не мучилась. Нет. Это же Пит. Солнце. Он бы ни за что так с ней не поступил.       Поэтому так сложно его понять, когда он спустя несколько месяцев набрасывается на Эвердин в медотсеке и душит её до страшных гематом на шее, невпопад крича об исходящей от неё угрозе. Глаза дикие, устрашающие. Источающие неподдельную ядовитую ненависть. Решительные. Если раньше в лазоревой глубине можно было различить лишь тепло и ласку, то ныне только холод и злобу.       Китнисс гоняет в пальцах жемчужину. В тусклом свете ламп бункера Тринадцатого дистрикта она не бликует и одной десятой всего того спектра, что открывается на солнечных лучах. Так же и с Эвердин. Без Солнца она сама больше не светит. Она тухнет, поражённая холодом двух светло-лазурных глаз в самое сердце. Убивать её уже и не надо. Она и так на грани жизни и смерти.       Девушка часто к нему приходит, пока никто не видит. Стоит недвижно по ту сторону стекла, боясь пошевелиться и выдать себя, смотрит в глаза, что в её отсутствие излучают лишь неопределённый страх. Она жадно всматривается в каждый сантиметр его кожи, пытаясь вспомнить, прикасалась ли к нему там и воспроизвести в памяти то прикосновение. Китнисс знает, что несмотря на всё то хорошее, что она сделала для него, ей стоило быть более открытой и тёплой, как он для неё. Он — Солнце. А она спохватилась, что должна была быть Солнцем и для него не тогда, когда он честно, глядя в ей в глаза, сказал, что никому не нужен. Нет, только тогда, когда стало поздно, и его звезда взорвалась, разметав по всему космосу мириады осколков. Теперь главная задача Эвердин — найти все эти части и бережно собрать Пита в единое целое. Только по плечу ли Огненной Китнисс такая задача?       В пальцах снова бешено вертится жемчужина как напоминание о том, за что она борется. За кого она борется. У неё спрашивают, сможет ли она убить Мелларка, если придётся. Между указательным и средним зажат шарик перламутра. И Китнисс так безбожно врёт, что сама себе удивляется. Даже в забытии Пит видит, что она лжёт. Он слишком хорошо её знает, и это не сравнится с «туго завязывает шнурки», «пьёт чай без сахара» и «спит с открытыми окнами». Ни разу. Он с точностью вычислительной машины может её прочитать, как бы сильно она не закрывалась от окружающих. Вот и теперь Китнисс говорит: «Убью», а Пит слышит лишь: «Ни за что не смогу». Мелларк видел несгибаемую Сойку-пересмешницу слабой, и это не стереть ни одним осиным ядом.       То, как она на него смотрит, когда заступает ночью на вахту, думая, что он спит, крепко отпечатывается в его памяти. В пронзительно серых глазах только жалость, и он ненавидит себя за то, что позволяет ей проявлять к нему сочувствие. Теперь Мелларк точно знает, что не стоит и её мизинца, не говоря уже о нежных чувствах. Пит отмахнётся. У Китнисс есть Гейл, и они вроде как любят друг друга. Победителям семьдесят четвёртых Голодных игр больше незачем играть нежные чувства. Играть — незачем, а любить искренне, убеждая себя в глупости самого факта, кажется ещё большим абсурдом. Но тем не менее. Китнисс сидит ночью около Пита все положенные на вахту два часа, гоняет между тонких пальцев жемчужинку, думая о своём, и возвращается к реальности только тогда, когда в темноте на неё обращается два голубых огонька.       — Ты хранишь её в память о том, кем я был, — полушёпотом проговаривает Мелларк, указывая на жемчужину. — Правда или неправда?       — Неправда, — немного подумав, отвечает Эвердин. — Я храню её в память о том, кем ты можешь быть. Надо только подождать. Твои шаги не должны быть большими, но должны быть в нужном направлении.       Глаза устремляются в глаза. Пит запросто может сосчитать, сколько выдохов сделала Китнисс за минуту. У неё самой в голове торнадо из мыслей, контролировать которые она не в силах. Жемчужина перекатывается по бледной коже, а стопа Эвердин, обутая в грубые армейские ботинки, медленно прикасается к лодыжке Пита. Он хмурится, но прикосновение не разрывает. Оно нужно обоим.       — Когда дарил мне её, ты был влюблён, — быстро шепчет девушка, пытаясь ухватиться хоть за какую-то ниточку благоразумия напарника. — Правда или неправда?       — Правда, — отрезает Пит и спешит спрятать глаза. — Знал бы, кем сейчас являюсь, сказал бы, что до сих пор люблю. Но не могу.       Китнисс понимающе кивает и тоже опускает взгляд.       — Если я умру, ты сможешь быть счастлива в обычной жизни, когда закончится война, — внезапно особенно тихо говорит Мелларк, и Эвердин чувствует, как предательски ускоряется биение сердца. — Правда или неправда?       — Нет, — слишком отчаянно и громко отрезает Китнисс.       Плевать она хотела на все армейские протоколы и осторожность. Ещё чуть-чуть и она сама свихнётся, если не повинуется моментальному порыву. Девушка резко вскакивает с места, оставив лук без внимания, и быстро садится рядом с Питом, переплетая их замёрзшие руки.       — Тебе не стоит… — начинает было Мелларк, но Эвердин его решительно перебивает.       — Мне всё равно, потому что я тебе доверяю, несмотря ни на что. Понял?       Пит продолжает хмурится и сжимает губы в тонкую полоску, придавая лицу озабоченный вид. Потом поднимает свои глаза к Китнисс, и она готова поклясться, что в них снова есть согревающее душу тепло. Он сильнее сжимает тонкие девичьи пальцы, подносит их к лицу и прижимается губами, заставляя по спине девушки поползти мурашкам, которые давно забыли, как ощущаются нежные прикосновения Пита.       — Понял.       Китнисс Эвердин никогда не была Солнцем. Она не светит. Она горит. Как феникс, возрождаясь из пепла. Но при этом может сжечь и всё то, что её окружает. Так и случилось: родной дистрикт, Прим, Финник, трибуты, Цинна. Её всепоглощающее пламя может задеть каждого. Вот только у Пита Мелларка прочный иммунитет, ведь он тоже горит. Он — Солнце. Излучает тепло, дарит свет и надежду. Врозь с Китнисс, чьё пламя лишь разрушает. Ин и янь.       В ладошке Китнисс столь привычная жемчужина. Перекатывается по коже, оставляя за собой недолгий холодный след. Успокаивает взгляд неярким свечением. Напоминает о вездесущем прошлом, что ранит больше, чем тогда. В другой руке зажаты пальцы Пита, который смотрит на девушку с великодушным пониманием и не торопит делать решения.       — Забудем и начнём сначала, — тихо произносит Мелларк, вытирая одну из мокрых солёных дорожек на щеке Эвердин. — Правда или неправда?       Она вглядывается в даль, опускает глаза на жемчужинку, которая словно не изменилась с того дня на Квартальной бойне. Дышит реже и размереннее, пока между глаз разглаживается морщинка.       — Забудем — неправда, начнём сначала — правда, — уверенно отвечает Китнисс и, широко размахнувшись, выкидывает перламутровую жемчужину куда-то вперёд. Так далеко, что она пару раз бликует в солнечных лучах и бесследно исчезает.       Эвердин медленно отрывает взгляд от горизонта, переводя его на Мелларка. Парень улыбается, крепко держа в ладони кисть девушки. Она улыбается в ответ, щурится в свете предзакатного Солнца и тянется к лицу Пита. Соединяет их губы в нежном поцелуе, свободной рукой проходится по его загривку, а когда отрывается — смеётся. Пит — Солнце, и ей повезло находиться с ним настолько рядом.       Пит так никогда и не скажет, когда его детская робкая симпатия переросла во взрослое губящее чувство. Но зато Китнисс может сказать про себя с точностью. На пляже во время Квартальной бойни. Её любовь началась с жемчужины.       Правда…       …или неправда?

«Ты мне нужен сегодня ночью больше, чем когда-либо. И если только ты крепко обнимешь меня, мы навсегда будем вместе. И мы будем исключительно правы, потому что мы никогда не допустим ошибки. Вместе мы будем беречь наши чувства, пока это возможно» «Total eclipse of the heart» — Bonnie Tyler