It must have been Love

Лайт Шёл двадцатый день моего заточения, и поверьте, быть заключённым в карцере на хлебе и воде, не осознавая течения времени и без возможности услышать человеческий голос - далеко не самое страшное наказание, поверьте, даже смерть иногда кажется лёгким выходом по сравнению с... -Ягами Лайт, - осточертевший до дрожи голос выдернул меня из суицидальных грёз. А жаль, даже мысли о смерти пожалуй приятнее этого измазанного тортом покерфейса. -Лайт-кун, - моя кара небесная смотрела на меня бездонным взглядом своих ужасающе огромных глаз, в голосе сквозило недоумение. Ну да, привычка надолго зависать - это скорее по части Эла, который явно послан мне судьбой в наказание за многочисленные грехи. А теперь вот ещё тащиться с ним вместе в туалет, что поверьте мне, то ещё удовольствие. Но натянутая между нами цепь не оставляла выбора. Когда он смотрит на меня, я чувствую себя, как будто танцую обнаженным на ледяном ветру, лишенным даже кожи. -Идём, - со вздохом выдавил я. Сил изображать дружелюбие больше не оставалось. Иногда, когда разум совсем перегружался действительностью, я падал, как в пропасть, в философские раздумья. Человеку дана жизнь, чтобы вершить великое, но большинство растрачивает свой потенциал на пережёвывание рутины и глупые танцы с бубнами или барахтанье в сетях социальной иерархии... Но эти игры не для меня. Я взял уровнем выше. Говорят, человек - подобие бога. Но мне мало быть просто копией. Потому что я и есть справедливость... -Ай, - дверь захлопнулась перед носом, настолько близко, что, кажется, коснулась его кончика, пока я был погружён в себя. Когда-то я читал книгу (хоть убейся, название не помню) о том, как трёх человек после смерти поместили в одну комнату, которую они не могли покинуть. Не было котлов, чертей с вилами и языков пламени, но, тем не менее, это и был их персональный ад. Меня же ад застиг ещё при жизни. Постоянное присутствие другого человека рядом будоражит кровь, расшатывает нервную систему, будто старые скрипучие качели. Эта ежедневная игра в гляделки, коварная петля из оговорок и недосказанностей, словно смыкающаяся вокруг шеи и не дающая дышать. Сначала я ненавидел его. Ненавижу и теперь, но при этом меня жжёт огнём любопытство, интерес, азарт, потому что он постепенно заполняет мой мир, перераздражая рецепторы, не оставляя места ни клочку пустоты, и медленно, но верно, я становлюсь одержимым и по крупицам теряю контроль. Ты ведь этого добивался, да, холодная сволочь? Я избегаю смотреть ему в глаза, боясь увидеть во взгляде торжество. Я мечтаю лишь о том, чтобы он хоть на малую часть разделил те чувства, которые вращаются вихрем внутри, разрывая грудную клетку. И я уже не знаю что это... я просто ненавижу его... Или?.. Эл Я вновь украдкой покосился на него, но Лайт по-прежнему был увлечен данными на мониторе. Хотелось вздохнуть, обхватить лицо руками и сидеть, раскачиваясь из стороны в сторону, хотелось стать скалой, о которую бьются волны, но я оставался здесь, изображая прежнего себя. Я не могу точно назвать момент, когда же все пошло не так. Но я определённо понимал причину своего замешательства. Ну или помешательства. Я был влюблён, и само это чувство сочеталось со мной не лучше, чем лодочки из крокодильей кожи. Но все же... Однажды ночью, когда я по привычке мучился бессонницей, разглядывая спящего Ягами-куна, меня словно ударило под дых осознание: Он Кира. Я люблю его. Вот так вот просто. Мне не хватало доказательств, но я был уверен в своей правоте. Его взгляд, когда он думает, что никто не видит. То, как он поправляет волосы. Его лицо, когда он спит... именно так мог бы выглядеть Кира. И именно таким я полюбил его. Распознать это чувство было не сложно. Поначалу я просто не верил себе. Но я помешался на этом человеке, единственном, который был так долго на мучительно близком расстоянии... Может ли любовь быть чем-то настолько ненормальным? Всё пожирающая страсть, не подчиняющаяся никаким доводам? Нежность? Желание добра? Эти чувства мне незнакомы. Только одно желание красной нитью – обладать или уничтожить. Да, такая моя любовь. С огненными глазами и мечом в руках. Я хочу схватить его тонкие запястья и оставить на них следы. Хочу мучить и испытывать боль одновременно. Людям, живущим лишь одной целью, невозможно иначе… А я… Я просто никогда не встречал кого-либо, настолько похожего на меня. Ведь все эти годы мне было так одиноко. Иногда мне хочется уничтожить весь мир, чтобы остались лишь мы вдвоём. И тогда он сможет смотреть на меня, только, исключительно на меня. И тогда я буду настолько счастлив, что, наверное, умру. Лайт И когда мне в голову впервые закралась сумасбродная мысль, что он красив? Может быть, в те минуты, когда я рассматривал его, поглощённого работой, или в те редкие моменты, когда видел его спящим? Любоваться Элом – подобно прогрессирующей болезни, которая неминуемо заканчивается падением в пропасть. Похоже, моя психика гораздо менее стабильна, чем думалось ранее. Или, быть может, у меня стокгольмский синдром. Но теперь, когда он испытывает меня снова и снова, пытаясь подловить на каждом слове и жесте, когда разглядывает меня, думая, что я не замечаю, - вместо привычного раздражения я чувствую радостное волнение и что-то ещё, о чём предпочитаю и вовсе не думать… Сегодня Эл предложил пораньше закончить с делами и выйти прогуляться в парк. Неожиданно и вовсе на него не похоже. Но одурев от однообразия и рёва мониторов, я с радостью уцепился за эту идею. Но вот одно только маленькое но… - Эл, я пойду с тобой, только если снимешь цепь. - Хм… - ухмыляется эта зараза. – Если её не снять – кажется, ты пойдешь с ещё большей долей вероятности. - Это только в том случае, если ты публично протащишь меня через центр города. Эл улыбается – как-то слишком радостно – и щёлкает замком. - Свобода, - вырывается у меня невольно. - Свобода - новый уровень зависимости, - многозначительно произносит Эл. А потом вдруг начинает происходить какое-то безумие. Мы идём вдвоём по улицам города, ярко светит солнце, и мы останавливаемся у киоска с мороженым. Эл молчит и улыбается. Не смотрит испытующе и не донимает, как будто в нём сломался ненавистный механизм. Мы говорим о детстве. О любимых фильмах (да, я был в шоке, но у Эла имеются интересы помимо расследований). И это чувство, что рождается в процессе, просто не описать словами. Потому что я – тот, которого я знаю – высокомерный, скучающий, решительный и радикальный – абсолютно не способен такое испытывать. Кажется, интерес, волнение, нежность и любопытство заполняют пространство, на короткий миг давая испытать эти эмоции людям, что выгорели ещё до того, как начали жить, обречённым своей гениальностью на пропасть одиночества, нам с тобой – таким похожим и таким несовместимым… Эл Мне кажется, что я схожу с ума. Влюбиться – вовсе не то слово, которым можно описать мои чувства. Что такое близость для обычных людей? По сути, естественная среда обитания, как вода для рыб. Для меня найти человека, который мне интересен – будто почувствовать первый в жизни глоток воды тому, кто задыхался от жажды в пустыне, не понимая, что может быть иначе. Одинокий, изломанный, жадный – путник приникает к источнику животворящей влаги, покуда доза не станет смертельной. И прежде, чем я осознаю, что отравлен, наши пальцы сплетаются воедино, словно инь и янь, и рассоединить сейчас наши руки было бы ужасным преступлением. Даже Кира на такое не способен, - улыбаюсь я. А потом мы находим какую-то подворотню и сливаемся в жадных, ненасытных поцелуях, и я понимаю, что Лайт тоже сошёл с ума – и поэтому мы в этот момент так идеально подходим друг другу. Горячие руки на моём теле прошибают током. Никто и никогда ТАК меня не касался. И я отчаянно тянусь к нему, изучая его совершенную кожу, и это безумие уже невозможно остановить. - Пойдём в отель? – горячо шепчет он. - Зачем? – улыбаюсь я. – У нас ведь целый небоскрёб. Но потом понимаю, насколько он был прав, ведь пройти обратный путь уже просто нереально, и мы заваливаемся в номер первого попавшегося дешёвого мотеля и буквально срываем друг с друга одежду с неведомой доселе жадностью и страстью. Лайт горячо обнимает и целует меня – и вот мы уже оказываемся на кровати, я чувствую вес его тела, его тепло, растворяясь в новых ощущениях, а где-то в агонии корчится моё одиночество и мой отброшенный за ненужностью здравый смысл, а когда его руки опускаются ниже, я… - Рюузаки, Рюузаки – кто-то больно трясёт меня за плечо, я с трудом подавляю разочарованный стон и упорно не открываю глаз. Разбудить от такого сна и вернуть в реальность – это слишком, слишком жестоко даже для этого мира, где так мало места для справедливости. Лайт Я впервые видел, чтобы Эл так долго спал. Обычно он всегда засыпал позже и просыпался раньше меня. Вначале я не хотел его тревожить, но потом я просто заволновался. К тому же меня беспокоил приснившийся мне странный сон, ведь я никогда не испытывал подобных эмоций к Элу. Как будто меня заколдовали. Устав от ожидания, я потряс его за плечо и позвал по имени. Но он упорно не хотел просыпаться, как будто бы ему снилось что-то хорошее. А когда он наконец открыл глаза… Нет, мне вовсе не показалось - Рюузаки, ты плачешь? – я застыл от удивления. А он потянулся ко мне, как ребёнок, и затрясся от рыданий. И целый миг – всего лишь миг – я держал его в объятиях. А потом он отстранился – и это был уже совсем обычный Эл со своей обычной маской. - Мне приснился кошмар, - отстранённо сказал он. - Вся моя жизнь – кошмар, - почему-то подумалось мне на один краткий миг моей слабости, подобный падению в пропасть. Я почувствовал остро тоску – о том, что могло бы быть, но не случилось. А потом я просто пришёл в себя и вспомнил о своей цели. Посмеялся своим глупым мыслям и ненужной сентиментальности – и решительно шагнул в новый день.