Чувство вины

      — Если ты был бы хорошим другом, то тот человек… хмм… Ода Сакуноске был бы жив… Не так ли, Дазай-кун?       Услышав это, детектив замер, медленно поднял голову, устремив взгляд карих глаз прямо на того человека, что сидел напротив него.       Достоевский, облокотившись о стеклянную стену своей небольшой камеры, держал в руках какую-то книгу, на обложке которой был изображён неизвестный Дазаю язык. Некогда красиво завитые золотистые буквы уже были частично стёрты, оставляя за собой пустующие вдавленные выемки на толстой обложке. Закидывая ногу на ногу, он тоже поднял в ответ голову. Взгляд насмешливых тёмно-лиловых глаз блеснули в свете помещения.       — Чт… Что ты сказал?.. — еле выдохнув, произнёс Осаму. По телу прошла лёгкая дрожь, от чего собственными пальцами он рефлекторно обхватил запястье другой руки.       Сердце пропустило удар, когда перед глазами снова вспыли те проклятые моменты того самого дня. Тот день, когда он был не в силах чем-либо помочь. Когда его руки, полностью испачканные в крови, прижимали к себе ближе уже бездыханное тело самого близкого друга. События давно, казалось бы, забытых тёмных времён, посеявших в его душе семена нескончаемого горя и тоски.       — Не смотри на меня так… неужто ли удивлён? — прищурился глава преступной организации, чуть склонив голову набок. Влажным языком он провел по своим иссохшим и почти потрескавшимся губам. — Разве не тебе лучше знать, что заклятый враг будет знать о тебе всё не хуже друзей.       Фёдор поднёс руку к своим угольно-чёрным волосам, которые за некоторое время его пребывания успели уже отрасти, и заправил выбившуюся прядку назад за правое ухо.       — Хотя… таким как мы, очень трудно найти друзей. Союзников и последователей да, но ни один из них не способен понять всё то, что мы действительно знаем и держим в себе. Очень трудно найти того, кто действительно может заглянуть в твою душу и сердце настолько глубоко, чтобы попытаться связать нас такими сентиментальными узами.       Дазай сощурился, вспоминая, как в лицо ему била прохлада морского воздуха, пропитанного солью, пока он целыми днями просиживал возле могилы Сакуноске, прислоняясь к холодному серому камню и мысленно твердя себе, что это просто один из его кошмарных снов. Вот только каждый из этих дней заканчивался, погружаясь с последним заходом золотистых солнечных лучей в беспросветную мглу. Мёртвые никогда не восстанут из своих могил и не вернутся к свету жизни. Перед жестоким лицом смерти все становятся равны. Дазай это знал лучше, чем кто-либо, но отчего-то внутри всё начинало так болеть.       Осаму вздрогнул, возвращаясь в реальность, в эту бледную и бесцветную реальность тюрьмы «Мерсо». К горлу подступила неведомая тошнота.       — А тебе то что с этого? — сглотнув, презрительно бросил Дазай. Ему сейчас очень хотелось скрыться от этих вездесущих глаз демона, которые словно медленно вскрывали его плоть, после чего нагло и самодовольно заглядывая во внутрь.       — Ничего, — дал столь простой ответ Достоевский, но его лёгкая дрянная улыбочка все не сходила.       Он скрестил тонкие пальцы почти костлявых рук, выставляя их перед своим лицом, словно ожидая продолжения какого-то спектакля. Вот только в этом спектакле участвовал один актёр, который всеми своими силами пытался обратить всё происходящее в свою пользу.       — Наверное невыносимо каждый раз закрывать глаза и думать о том, что всё ещё можно было исправить, — как бы невзначай продолжил Фёдор, шелест страниц любимой книги ласкал его слух. — И даже могу поспорить, что каждый раз ты чувствуешь холод его мнимых призрачных прикосновений… в особенности на шее, которые сжимают её сильнее чем те веревки, из которых ты так любишь плести свои венки смерти.       Дазай молчал, бросая лишь гневный взгляд в чужую сторону, прожигая такого ненавистного им врага. Он не мог показать брешь в своей идеально созданной маске. Но…       — Да, так и есть — его гибель полностью на твоих руках. Столько проигнорированных фактов и возможностей. Среагировав ты несколько быстрей, обойдя всех не только на два-три шага, а на целых десять. Он и эти дети… они все погибли из-за твоих эгоистичных желаний все сохранить и удержать. Твой эгоизм погубил их всех. А это грех… грех который нужно искоренить на корню.       Сердце Дазая волнительно билось о грудную клетку. Он опустил голову, уставившись в прозрачный пол, вглядываясь в абсолютно нескончаемую бездну, над которой возвышались и одинокие клетки строгого назначения.       Он долго думал обо всём этом. Почему он не заметил всех признаков раньше, когда предстоящие события ещё только дымились, почему же он стал действовать только тогда, когда пожар стал усиливаться, а после пробрался дальше и охватил своим убийственным пламенем всё. Почему он позволил себе быть столь ослеплённым, когда больше всего ему надо было быть на чеку. Слишком был неопытен?.. Нет, ведь были события, которые были и более масштабнее и сложнее чем появление «Мимиков», события с которыми он справился не просто отлично, а превосходно. Эмоции?.. Нет, он всё ещё мог держать себя в руках, логика была для него непоколебимым приоритетом, но всё же…       Фёдор прав, нет не так… он просто озвучил всё то, что Дазай и так осознавал и держал в себе всё это время. Он хотел взять себе побольше, чем мог позволить, а поэтому не смог попросту удержать всё это в руках.       — Не подумай, ко всему этому у меня ничего личного нет. Просто печально мне лицезреть то, во что ты сейчас превратился. Обретённое уж слишком обременяет тебя. Ведь тот старый «ты» мог ещё задать фору моим феноменальным способностям.       — Я и сейчас на это способен, — усмехнулся Дазай, скрестив руки на груди. — Большинство твоих «великих» замыслов уже разрушены.       — Тогда уж быть, мне стоит придумать новые. От своей цели я не готов оступиться.       — Впрочем, как и я тоже, — томно протянул Дазай. — Но когда-нибудь твоя хитроумная шарманка остановится… и тогда я точно смогу уничтожить тебя.       Достоевский не ответил, потому что в этот момент отвлёкся, отводя взор в сторону камер. Он тихо что-то прошептал под нос, но что именно Дазай не смог понять — кажется Достоевский опять проговорился на своём родном языке, которому японцу был так далёк.       Всё же иностранные языки не слишком хорошо давались Дазаю, внедряться в них было скучно и муторно, разве что мог иногда перекинуться парой заученных назубок фраз. Обычно, во время иностранных командировок со всеми людьми переговаривал Чуя. На удивление, он довольно быстро осваивался в европейских языках, да и люди к нему охотнее прислушивались.       Детектив фыркнул от нахлынувших воспоминаний и устало моргнул — несколько бессонных суток дают о себе знать. Короткие воспоминания, с маячившейся фигурой рыжего мафиози, постепенно начинали растворяться в пучине его мыслей. Детектив исподлобья бросил взгляд на Фёдора. Сейчас за ним было без толку так внимательно следить — он временно отстранился от своих планирований, терпеливо ожидая дальнейшего развития событий, впрочем, как и сам Дазай.       Сейчас они больше всего походили на обычных заключённых, которые обычно скучающе осматривали окружения и искали всевозможные способы развлечения, лишь бы как можно быстрее убить время.       Дазай лёг на кушетку, чьи простыни были идеально, почти до тошнотворности белыми, отворачиваясь спиной к Достоевскому. Он вытянул руку вперёд, проводя чуть шершавой подушечкой пальцев по холодному стеклу камеры. Он слабо улыбнулся, думая, что какой тёплой может Йокогама, чей воздух был пропитан солью прибрежного моря. Он здесь не так уж и много пробыл, но отчего-то внутри него всё сжалось, скучая по родному месту.       Когда всё закончится, они обязательно отпразднуют это событие. Так же шумно и так же радостно, звонко чокая донельзя наполненные бокалы, случайно смешивая каплями чужие напитки.       Он как обычно, незаметно для зоркого взгляда Куникиды прихватит с собой охапку лёгких закусок, чтобы потом уйти восвояси в какое-нибудь место, растворившись в толпе. А потом его найдёт запыхавшийся Ацуши и, взволнованно смотря на него, вежливо попросит вернуться назад.       Дазай усмехнулся. Так привязаться к этому мальчишке было необычно даже для него самого.       «Думаю, что Дазай-сан сможет отбросить своё прошлое». *       Эти слова снова проскользнули в голове неудачливого самоубийцы. Действительно ли так будет? Сбросить то, что за ним волочится столько лет, впиваясь до крови в кожу, утягивая за собой в глубокую бездну. Действительно ли он сможет однажды освободиться от этих тяжёлых оков такого тяжкого бытия?       — Привязанность — это одна из человеческих слабостей, — как гром среди ясного неба прозвучал голос Достоевского. — А ты, Дазай — слишком ослаб.       Детектив не шелохнулся, хотя и чувствовал на себе пристальный взгляд чужих глаз.       — Я в какой-то мере разочарован в тебе, — продолжил русский сокамерник, в его голосе так и читалось холодное осуждение. — Это проклятое агентство в конец испортило тебя, впустив в твои вены столько яда… испортив такую прекрасную чёрную и воистину мафиозную кровь.       «Нет».       — Но у всего этого есть корни. Корни, что опоясали твоё сердце, бьющееся в вечной агонии. И за этим стоит лишь один человек. Тот, кто стал твоей самой главной слабостью.       «Нет. Замолчи».       — И эта слабость в тебе гниёт уже очень давно. Ещё в живом тебе — глупом, одураченного сказками мальчишке, думающего, что и у него есть шанс для хорошего конца!       — Ради бога, заткнись уже! — подскочив с места, гневно процедил детектив. Яростный взгляд уставился на так явственно насмехающегося Достоевского.       — Бога уже давно здесь нет. Поэтому я и здесь, чтобы исправить его ужасные грехи, — ласковый голос демона резал слух.       Дазай напрягся, плюхнувшись назад на кушетку, сжимая пальцами тонкий матрас. К горлу снова подступило это до тошнотворности отвратительное чувство. Он должен держать себя в руках, потому что демон любит атаковать, даже не касаясь. Ах, если бы он только мог, то давно бы уже вцепился в эту тонкую шею Фёдора, царапая ногтями до крови и сжимая до громкого хруста позвонков.       — О чём ты думаешь, когда каждое утро осматривая «другого» себя, думая, что смыл со своих рук чужую кровь?.. Ничего, я ведь прав? — лицо Достоевского отчего-то стало беззаботным. Лёгким движением он перелистнул страницу той неизвестной книжки. — Ведь эта кровь уже так давно пропитала тебя, пропитала каждую частичку твоей сущности. От этого не избавиться никогда, никуда не уйти и не сбежать. Но тебя это не беспокоит — ведь глубоко в душе ты осознаешь, что это тебе по нраву. Нравится видеть их перекошенные в испуге и боли лица, нравится ощущать ещё тёплую вязкую кровь. Нравится чувствовать власть над их жалкими бесполезными жизнями. Но этот яд, яд «хорошего человека» сбивает твою сущность с толку.       Дазай глубоко дышал, чувствуя ускоренное биение сердца. Он постарался усесться поудобнее, прислоняясь к стеклу. Обрывочные воспоминали возникали в его голове одно за другим.       «Все люди меняются…»       «Такой как Ты?.. в жизни не поверю…»       «Твоя кровь чёрная. По-мафиозному чёрная. Чернее, чем у кого бы то ни было в этой стране…»       «Будь на стороне хороших людей… это сделает тебя хоть чуточку лучше…»        «Ты правда считаешь меня хорошим человеком?..»       «Да, а что?»       Заботливый голос Достоевского снова раздался, на что Дазай лишь измученно прикрыл глаза. Охранный пост был для него ещё пустяком, а вот находиться всё время под присмотром демона, было уже неплохим испытанием для него.       — Что такое, Дазай-кун? Где твоя напыщенная маска беззаботного паяца? Где твоя улыбка и смех, которые помогают скрывать тебе ту изнывающую боль, из-за которой ты медленно умираешь изнутри? Я ведь понимаю всё это в тебе лучше, чем кто-либо. Ну же… Покажи мне, покажи мне все…       Странная улыбка растянулась на лице Фёдора.       — Позволь мне исцелить тебя от этого всепоглощающего греха.