Алекс

«пускай круто меня заносит, душа чуда сейчас просит».

Это странно до покалывающих пальцев; Анна смотрит прямо перед собой, ни одной лишней эмоции на лице, а притащивший ее сюда КГБэшник оправдывает ее наркозависимость, говорит, что она уже год как чистая, что она и не притронется, что из нее можно сделать отличного агента. И это все до ужаса странно, потому что ее так давно никто ни в чем не обвинял, ее так давно никто не оправдывал, что это едва ли не подкупает. Она могла бы с уверенностью сказать, что ее это подкупает, но нет. В конце концов, если она хочет здесь работать, то ее ничего не должно подкупать. Уж точно не слова какого-то мужика о том, что она заслуживает шанса. Она напоминает себе, что он спокойно смотрел, как она вены вскрывает, как истекает кровью. Смотрел и ничего не делал. А значит это не тот, кому можно доверять. Доверие решает все, уж точно не какие-то слова про шансы. Ей дают шанс, а он нагоняет ее в коридоре. — Я же говорил, что она согласится. — Мне сказать спасибо, что не дал мне умереть в моей же квартире? Она не читает эмоции по его лицу; вовремя себя одергивает, потому что там и не должно быть эмоций, он же, блядь, в КГБ служит, откуда у него вообще будет читаемое лицо. Анна говорит: — Что? Уточняет, продолжая идти дальше и не останавливаясь: — Скажешь, что я должна соблюдать субординацию? И совсем уже издевается: — Капитан, полковник? Как я вообще должна к тебе обращаться? Дверь открывается в очередном из коридоров. Мужчина в темном свитере, темных штанах, на вид лет семьдесят. — Алексей, зайди ко мне. И притащивший ее КГБэшник кивает, скрываясь за дверью. — Значит Алекс, — говорит она себе под нос, складывает руки за спиной, ладонями за локти собственные цепляясь и уходит, криво усмехаясь на одну сторону. Это никакая не победа. Это просто первый маленький кусочек пазла; в этот самый момент она и решает, что нароет на него так много информации, как нет даже в КГБ. Она справится, не зря же ее взяли. А через пять лет, когда получит свою обещанную свободу, отдаст ему все. Если, конечно, не воспользуется этой информацией против него раньше. Вербовщик агентов не может быть самым чистым и доблестным мальчиком из них всех. И она узнает, где именно больше всего гнили и грязи. Выяснит и сложит все ровной стопкой сначала в свою голову, а потом на несколько носителей. Она не доверяет ему, ни на йоту. Но Алекс не появляется ни на одном из стрельбищ, не приходит на занятия по актерской игре, не мелькает где-то рядом на ориентировании на местности. Алекс появляется изредка, вытаскивает ее чуть ли не за руку с обеда-ужина-вечерней-прогулки и не проявляет никакого интереса, кроме как к своей протеже. — Боишься, что я тебя опозорю? — Ты не опозоришь. Иначе бы я за тобой и не пришел. Он звучит уверенно, он звучит так, что она сама начинает в это верить. И прекрасно понимает, что ему лучше вообще не верить. Анна повторяет себе, что ей здесь вообще никому верить нельзя. — Ну как скажешь, Алекс. Он никак ее не одергивает, не поправляет. Она называет его только так, на эдакий американский манер. Так сейчас модно, почему бы нет. Да и ему подходит. Они встречаются редко, раз в пару недель, а она больше не чувствует себя его протеже. Она на равных, она даже лучше него, потому что объемы информации на Ченкова — его фамилию даже искать особо не приходится, все находится само собой; надо просто уметь слушать и запоминать — у нее все больше и больше, а это значит, что с каждой новой крупицей она возвышается над ним. Ощущение собственного превосходства голову кружит и дурит. Все это ровно до тех пор, пока он ее за локоть не ловит прямо на полигоне, она смазывает мишень, едва задевая самый-самый край, наушники скидывает. — Какого хрена? — Роешь на меня? Она зубы сжимает, хватку его до сих пор на руке чувствует и молчит. И так долго молчит, что выводит его этим, видимо. Потому что он тянет ее за собой, подальше от полигона, подальше от других людей. Ей хочется сказать, чтобы он ее пустил, но лучше не играть, пожалуй. Лучше не играть, потому что точно так же, как он привел ее к Ольге, точно так же он может называть ее крысой и с разрешения начальства даже пустить ей пулю в висок. Заманчиво даже. Спиной ее в кирпичную стену швыряет, руку все же выпуская, она к этой стене прикладывается не так, чтобы сильно, но достаточно, чтобы понять, что это все не шутки. — А обязательно было к помойке тащить? — Ты на меня роешь, — и это уже не вопрос. Ей смеяться хочется. Надсадно и хрипло, заходясь воздухом. Умный мальчик. Не зря все же здесь работает. Но все равно не такой умный, как она. — Мне нужны гарантии, Алекс, — говорит она, делая шаг от стены. — У каждого есть своя подушка безопасности. Это будет гарант того, что не только у тебя что-то есть, — еще шаг. — А не нравится — так сдай меня Ольге. Она пустит мне пулю в лоб, а файлы на тебя утекут куда-нибудь, — и последний, уже вплотную к нему. — Я пока не придумала, куда именно. Но думаю, что выбирать не обязательно. Можно же и в несколько мест сразу слить. Он целует ее жадно, ошалело даже, припечатывая спиной обратно к стене. Она дает ему секунды три мнимого доминирования, а потом выворачивается и точно так же впечатывает в стену его. И после еще пары поцелуев руками в грудь упирается, разве что не смеется. — Ну так мы договорились? Она слышит, как он дышит. А потом слышит смех — фальшивый или нет, хрен его разберет. — А ты хороша, — вот и все, что он ей говорит тогда. — Я в тебе не ошибся. И все закручивается каким-то крайне странным вихрем. Анна не понимает, зачем ей все это вообще, но, когда они, как животные, пытаются растерзать друг друга в какой-то подсобке, в ее квартире или среди множества отделов в штабе, она чувствует себя далеко не так, как это было раньше. Она впервые за долгое время с кем-то на равных, и это чувство пьянит так сильно, что, кажется, какие-то центра в мозгу отключаются. Своего рода наркотик, потому что дальше — только свобода. А с ним она почему-то цепляет эту свободу за самый край, правда в руках не всегда может удержать. Впервые за долгое время чувствует себя не изнасилованной, а желанной. И вот это уже пиздец, потому что он смотрит за тем, как она одевается, а ей в голову вдруг резко ударяет. — Это есть в твоей должностной инструкции? — Что «это»? — Секс со мной. Ты так всех протеже пропихиваешь или я одна такая уникальная? — она зажигалкой щелкает, только потом вставляет в рот сигарету и щелкает еще раз. Алекс руку протягивает, она зажигалку ему отдает. Он эту зажигалку в руках крутит, в пальцах, и взгляд на нее не поднимает. — Я могу сказать, что ты права. Могу сказать, что ты ошибаешься. И ты в любом случае не узнаешь, где правда, а где вранье. — Эй, — она наклоняется обратно к нему на кровать, лицо к его лицу приближает достаточно близко, — меня тренировали распознавать ложь. Я лучшая в этом деле. — Ну так распознай, — он вытаскивает у нее сигарету изо рта и делает затяжку, смотря четко в глаза. Она все так же не понимает, зачем ей все это. Наверное, приятно, что ты не совсем одна в этом дерьме варишься. Наверное, просто приятно, что есть кому позвонить из таксофона, с чужого или даже своего телефона. Наверное, просто приятно, что есть тело, к которому можно прижаться, на час-два забыть, что вообще делаешь со своей жизнью. Тут главное просто не верить ему ни в чем, продолжать собирать свою информацию и дальше. А там — плевать, как хорошо он трахается и насколько бурные у нее оргазмы. Это все мелочи, важнее сначала грязная работа, а потом долгожданная свобода. Ей нравится думать о том, что она будет делать со своей свободой. Планы просто грандиозные. Планы захватывающие, а Алекс курит ее сигареты и смотрит на нее пристально. — Ты давно в КГБ? — она вдруг спрашивает. — Десять лет. — Брехня. Анна на кровать рядом с ним ложится, прикуривает себе другую сигарету и смотрит в потолок с потрескавшейся штукатуркой. — А сама думаешь сколько? — Нет, я знаю, что десять лет. Нашла в твоем личном деле. — Как ты, блядь, получила доступ к моему личному делу? — он сигарету губами зажимает, пропахшими дымом пальцами сжимает ее лицо, но все не по-серьезному, это игра такая. Ей даже нравится эта хватка. Она смотрит на него и усмехается криво. — Именно поэтому меня и взяли, не так ли? Сигарету из его рта вытаскивает, но губами в губы он все же успевает первым. Непродолжительно, но смачно. С ним — ей даже нравится. С ним — совсем иногда можно побыть собой. Немного. Так чтобы сильно не привыкал.