Resurreccion

Люди назвали способность Дазая Осаму обнулением. Сам Дазай предпочитал вычурное «Больше не человек» или «Исповедь неполноценного человека» — в зависимости от настроения. А Накахара Чуя именовал её насмешливым «Пустота», пряча сигаретным дымом рвущееся с губ горько-шероховатое «Воскрешение». Воскрешением сила Дазая была только для него. Остальным она несла лишь смерть.

***

Дазай смеётся — не фальшиво, но чуждо, не своим смехом, — болтает какую-то очередную глупость (может, даже про обожаемые самоубийства). Чуя не вслушивается, Чуя обыденно прогоняет в голове «не думать, не говорить, не делать» и отвечает что-то резкое на автомате. Чуе, в общем-то, плевать, что там бывший-постоянный напарник несёт: слова Дазая — туманный дурман, вино из аконита. Его слушать себе дороже: утонешь в стремнинах искажённых фраз, захлебнёшься чужой насмешкой. Его глаза куда честнее. Глаза Дазая вроде как карие, но Чуя видит в них жадный свет альмандинов. Так рассыпается ртутью кровь, так ревёт огонь крематория, так срываются с цепи ненасытные гончие Смерти: в глазах Дазая танцует алыми зарницами прошлое, чью память он похоронить не в силах. И Чуя легко и привычно читает в колких гранях инструкции раньше, чем Дазай проговаривает их вслух. Конечно же, необходимо использовать Порчу. Дазай наконец говорит это открыто, напоминает о старом дуэте, как всегда, метает слова стилетами в мерцающие звёзды воспоминаний. Играется, зараза. Протягивает в ладони пустоту под видом выбора. Чуя фыркает, стягивая перчатки. Ключ трепыхается на губах струнами порванной арфы. Поэтичная фраза — дорога к смерти. И Чуя шагает во тьму, чувствуя, как чернильные её воды смыкаются над головой. Хищный багрянец Порчи беснуется в его теле, крушит мир яростным желанием. Чуя погружается всё глубже и глубже, чувствуя, как распадается на атомы тело, как вибрирует в горле нечеловеческий рык. Он одновременно здесь и не здесь, он задыхается, глотая боль и отчаяние убитых Порчей вместо воздуха. Тьма вокруг шипит тысячами забытых голосов, охватывает разум ветвями олеандра, сковывает руки соцветьями эрики. Чуе кажется, что тьма меняет лица, касается сердца паучьими лапками: он кричит, алой волной звука отбрасывая темноту. Порча безумно хохочет в реальности, почти рыдая от веселья и бессилия. Порче хочется больше-больше-больше разрушений, Порча хочет несносного носителя сожрать: тогда она перестанет быть лишь силой, тогда явится в мир настоящий Арахабаки. Чуя сопротивляется, Чуя по-настоящему умирает, падая в бездну предела, где обычно спит Порча. Сейчас цепи, что обычно держат её, ловят самого Накахару, и не вырваться, не выбраться… И лишь когда Чуя оказывается у последней грани, когда до полного пленения остаётся лишь сплетённая из стальной лески отчаянья нить, а дыхание Шинигами заставляет кожу покрыться инеем, его спаситель наконец соизволит проявить себя. Дазай ловит его за руку, держит крепко-крепко, вытягивает из тьмы ледяным вихрем. Порча визжит, но сопротивляться не может: отступает в темницу, подобно зверю при виде пожара. Чуя кашляет, тяжело хватает воздух, дышит и не может надышаться. Привычно сбивчиво ругается, просит дотащить его до безопасной точки и отключается, зная, что Дазай этого делать не станет. Дазай Чую воскрешает, предварительно позволив практически прогуляться по чертогам Смерти. Чуя Дазая успевает поймать раньше, чем тот отправится в объятья тьмы. И, в общем-то, ни один из них не имеет цели спасать другого. Просто так уж Вселенной положено: Двойной чёрный на то и дуэт, что уйти окончательно они могут лишь вместе. А уходить пока что нельзя. Дазай Осаму — отвратительный ангел-хранитель. Но оно и понятно: какой из демона ангел? Хоть сто раз накинь белые одежды, подвесь нимб над головой и выбели крылья… Суть не изменится. Дазай ангелом Чуи быть и не рвался, просто так уж получилось. Вот и вытаскивает напарника с границы, мечтая оказаться на его месте. Чуя Накахара, собственно, тоже на ангела не тянет. Он и не пытается светлого изображать: убивает, разрушает, перекрашивает мир в алый и чёрный. Бьёт напарника, но продолжает упрямо отбирать его у смерти. «Только возвращает долг», но тревожится. Наверно, им сойтись было всеми богами суждено, потому что никакие нормальные хранители таких подопечных не выдержат. Наверно, при рождении какой-то небесный клерк выписал золотом на руках: «Накахаре Чуе» — «Дазаю Осаму», сплетя две параллели в одну прямую. Только вот вычернить позабыл, а человеческие глаза божественное золото не видят. Так и сходятся близко-близко лишь тогда, когда другие боги ходят рядом, тенями своими касаясь; в обычной жизни же тянутся-отталкиваются, словно противоположности, признаются во взаимной ненависти, кружат рядом друг с другом зверями: и подойти хочется, и не позволяет что-то. Но когда-нибудь обязательно скажут заветное: «Ты прогоняешь мою печаль, ты заново возвращаешь меня к жизни». И пусть «печаль» будет разной, но общий смысл слов останется одним на двоих.

Воскрешение. «Я без тебя не могу».