Traveling man

В поезде Санхену снится поле — золотистое от колосьев пшеницы и поднимающегося солнца. Санхен открывает глаза, и первое время просто всматривается в темноту под ровный стук колес. Он переворачивается набок, лицом к окну, но еще долго не может заснуть. В их квартире ровно пять спальных мест, и Грому немного не по себе от присутствия этих новых незнакомых людей. — Привет. – Говорит самый молодой, и самый смазливый из них. – Я Ли Джун, а это. – Он указывает еще на двоих: — Джан Пёнхи и Ян Сынхо. Он склоняется почти к самым губам Санхена, и заговорщицки шепчет: — Они тут самые старшие. Лица сонбенимов усталые, с едва заметными вежливыми улыбками. Когда они ужинают острой китайской лапшой, в квартиру возвращается Бан Чольен – со всей своей беспечностью и со всем шумом, на который был способен. Через неделю Санхен думает, что не сможет жить с этими людьми, даже если его пристегнут наручниками к батарее; через две он хочет пристрелить их всех из трофейного отцовского пистолета; через три – Пак Санхен, кажется, влюбляется в Бан Чольена. Это не походит на то, когда Грому нравилась девушка из соседнего дома (у нее были гладкие блестящие волосы и тонкие запястья); это не походило на то, когда он целовался с одногруппником в узком туалете военной академии (на самом деле это одногруппник целовал его – торопливо и влажно, просунув свое колено промеж ног Санхена, а потом долго и уважительно извинялся: «Прости, я думал, что ты готов».); это просто есть – со всеми своими страхами и неудобствами. — Он сердцеед. – Как-то однажды говорит Джун, и воровато оглядывается по сторонам. У Грома убегает кофе из турки, и портится настроение. В мире Пак Санхена становится слишком много Чольена – его взглядов, осторожных, словно виноватых касаний (из-за которых Гром дергается, словно обожженный), сонных вздохов, наполняющих комнату. Мир Санхена ограничился до шести букв чужого имени, и ему вновь хочется остаться одному. В это утро они остаются вдвоем дома, и Грому хочется убежать подальше, забиться в самый темный угол, потому что все, что его окружает, становится Чольеном – его дыханием, запахом, прикосновениями к голой коже запястий, его пристальным взглядом и хитрой улыбкой. Санхен совсем не ожидает этого – гладкого, органичного касания его плеча и толчка в грудь, и уж тем более Санхен не ожидает поцелуя – горячего и горького, словно убежавший кофе. Санхен отвечает касанием на касание, поцелуем на поцелуй, и обхватывает горячими пальцами именно там, где необходимо Чольену. Они двигаются в одном ритме – царапающийся, влажно и тяжелодышаший дрожащий комок. Санхен зажимает ладонью рот Мира, и тот обнимает его ногами так крепко, как умеет, а потом лежит на спине, на полу, закрывая свое лицо дрожащими ладонями. Санхен бережно подтягивает его штаны и выправляет футболку, и только потом закуривает – впервые за два года. Они не смотрят друг на друга и не разговаривают неделю, пока Чольен не целует его украдкой в ванной, с полным ртом зубной пасты. Когда проходит месяц, и Санхена тошнит от прикосновений, от поцелуев и вынужденных разговоров после секса — тогда Санхен закутывается в толстовки с длинными вытянутыми рукавами. Он носит их даже дома, когда тепло и ясно — он не хочет оставлять незащищенной ни одного клочка кожи, он не хочет давать себе повода потерять самостоятельность. Мир смотрит на это, как на очередную причуду, но смертельно обижается, когда Санхен больше не позволяет ему спать на своих коленях. Санхену не очень хочется говорить об этом, но ему кажется неправильным уходить вот так — без объяснений причин, обрывая связи и зависимости. Он выжидает еще несколько дней, пока Джун не вытаскивает его на улицу посреди ночи, гремя жестяными банками с пивом. Пьяный Санхен не такой забавный, как хотелось бы — его бросает из крайности в крайность, и Джун уже битый час удивляется тому, сколько эмоций может уместиться в человеке. — Господи, пять утра, а я еще пьяный. Джуну хочется сказать, что сейчас всего полпервого, а Пак Санхен УЖЕ пьяный, но все, что он делает — это заботливо убирает очередную пустую банку в мусорку. Когда заходит разговор о девчонках, Джун морально готовится к слезливым историям, но Гром говорит всего одну фразу, от которой Джуна шибает покрепче, чем от алкоголя: — Мы переспали. У Джуна, кажется, вот-вот закружится голова или его стошнит от такой откровенности. В любом случае то, что говорит Гром — неприятно. Джун мямлит что-то вроде "Я тебя предупреждал", "Не смей потом приходить ко мне и плакать", "Ты мудак" и отпивает из начатой Санхеном банки. Санхен говорит что-то еще и еще, пока его взгляд не становится слишком осмысленным и усталым до ужаса. Всё, что узнает из этого разговора Джун — что у Санхена через три часа поезд, и ему нужно собрать вещи. Всё, что для себя уясняет Джун — что Санхен съезжает из квартиры, сбегая дальше от этого города и себя. Он не даже позволяет себя проводить — просто складывает в спортивную сумку свои скомканные футболки, джинсы, зубную щетку, и выходит из дома, тихо прикрывая за собой дверь, оставляя на Джуна всю драму, все объяснения и утешающие слова. Он боится не успеть, слыша, как в соседней комнате просыпается Мир. На вокзале тихо и холодно, когда дует ветер, перекатывающий обрывки газет. Волосы Санхена бьются вместе с ветром, вместе с полами распахнутой куртки, и ему кажется, что он слышит шипение приводов автоматических дверей прибывающей электрички. Он покупает самый дорогой билет, пытаясь высчитать по нему километраж, не переставая себя жалеть, не переставая чувствовать себя отвратительно настолько, насколько это возможно. Вагон мягко покачивает на поворотах, и Гром едет долго, дольше, еще дольше, прислонившись лбом к оконному стеклу. Когда он засыпает, ему снится поле — золотистое, словно макушка Мира.