Медведь расправил плечи

Замер над полем сияющий ворон. В лучах зари, на едком утреннем ветру тело его — оплывшее, запылённое годами мещанского быта — налилось нежданной статью. Зыркнул вниз, оценил обстановку. Наотмашь взмахнул крыльями. Звеня, рванули из крыла три крепких вороных пера и вклюнулись каждый в свою цель. Воткнулось первое перо в тяжёлые, мясистые ворота. Бараш, которому была уготована роль стенобитного орудия, наклонился, убрал в рюкзак карандаш и бумагу. Взамен достал тонкие, чуть подернутые ржавчиной жестяные листы, выделанные из расправленных консервных банок. Листы обвились вокруг рогов, превратились в шлем — такой, должно быть, носили аргонавты. Бараш потормошил землю копытцами, пригнулся — и прыгнул вперёд, глядя на новые ворота налитыми глазами. — Какой день! — воскликнул он, хотя солнце, не успев еще коснуться земли, озарило только верхушки деревьев. — Какой чуде-е-есный де-е-ень! Он с наскока влетел в увесистые створки. Те не шелохнулись. Сквозь гул в ушах Бараш различил ободряющий треск петель. Он мотнул головой и отмерял сто шагов для новой атаки. С восьмого или девятого удара — от постоянного битья Барашу тяжело давался устный счёт — ворота стали поддаваться, шататься, словно усталый зуб. Они не хотели падать, но на каждый приступ словно отвечали едва уловимым, немым обещанием: попробуй ещё, Барашик, может быть в следующий раз возьмёшь своё! *** Второе перо воткнулось в солнышко — то, что на заборе рисовали Крош и Нюша. Впрочем, если припомнить поточнее, рисовал в основном Крош. Нюша же тем временем незаметно нанесла под стену кучу земли. Кочка набралась до половины забора. На этот тактический холмик карабкался Лосяш. Памятуя о неудаче с компостной кучей, поднимался он аккуратно, вымеряя каждое движение. Ему не хотелось терять драгоценное время, но еще меньше он желал вновь оконфузиться. — Да что ты там возишься! — негодовала Нюша. — А ну, полезай живо! — Наука не терпит спешки, — назидательно ответил Лосяш. Отвечая, он и вовсе перестал куда-либо двигаться: встал, выпрямился, важнецки приподнял подбородок. Всё потому, что умные слова требуют умной позы. Когда же Лосяш взгромоздился, наконец, на вершину, Нюша начала собственное восхождение. Она должна была залезть на рога и с них спрыгнуть на участок Копатыча. Эта часть плана давалась с трудом. Но мысли о значимости уготованной роли придавали сил. Ведь именно Нюше предстояло, пробравшись по участку, отпереть замки и открыть остальным путь. «Конечно, Бараш может сломать ворота, — говорил Карыч перед штурмом. — Но может и не сломать. А ты — наше главное оружие, наша нежная сила. — Карыч опасался использовать слово «мягкая», чтобы не угодить впросак и не задеть нюшиной полноты. — Именно ты — неведомая интрига нашего плана, роковая женщина, la femme fatale!» Нюшу всегда размазывало от заморского бубнежа, и этот раз не стал исключением. Она, для виду поломавшись (Карыч, конечно, предвидел это), согласилась (Карыч, конечно, предвидел это). Превозмогая себя и не обращая внимание на скрип учёных рогов, Нюша добралась до вершины. Выдохнула: — Эх, щас я вам такую фефаталь устрою! — и сковырнулась через забор, глухо хлюпнув оземь. *** Третье перо воткнулось в сторожевую вышку. Совунья раскряхтелась, растормошилась, разбоченилась. Размяла затекшие плечи — казалось, они поскрипывают от ветхости. Зажала в клюве выхваченный из ридикюля шприц. Эта часть плана была проста: спикировать на отвлеченного кутерьмой медведя и усыпить его ловким уколом, какие не раз применялись во время «медовых срывов». Совунья оторвалась от земли, поднялась чуть выше крыши и легла на ноющее крыло, пикируя вокруг участка. Полёт давался с трудом. Приходилось рассчитывать силы и помнить об отдыхе. Она, как и Карыч, увидела всё поле битвы. Вот кружится на месте Бараш. Он потерял ориентацию в пространстве от частых ударов головой. Вот опомнилась от падения Нюша. Встала, отряхнулась, направилась к воротам. Но вдруг отвлеклась, зыркнула в сторону, на близкую беседку, и, сменив маршрут, направилась к ней. И хотя сверху было не видно, что скрывается под навесом, Совунья разочарованно поняла, что Нюша не справится с открытием замков. Об этом красноречиво говорили звуки свиного чавканья. Совунья рассмотрела участок внимательнее. Беседка была не одна. Видимо, Копатыч расставил повсюду эдакие «пищевые мины». Столы с яблоками, морковью, капустой должны были задержать или вовсе остановить продвижение голодающих штурмовиков. — Слишком уж умно для Копатыча, слишком уж предусмотрительно, — услышала Совунья голос Карыча, оказавшегося поблизости. — Сменим тактику! Используем численное преимущество. Будем лететь вдвоём. Я его отвлеку, а ты зайдёшь с тыла. Совунья кивнула: поняла. Они поравнялись: крыло к крылу — и взяли курс на башню, с высоты которой Копатыч озирал участок. Но разлететься и осуществить запланированное не успели. Копатыч потянул рычаг. Из земли со скрипом и треском вылезли четыре тонкие, гудящие башенки. Бараш и Нюша могли бы узнать в их очертаниях те самые поливочные машины, которые Пин недавно сменял на телегу продуктов. Щёлкнуло, зашелестело, и четыре мощных струи ударили в тыл и фланги приближающимся крылатым. Совунья выронила шприц, сбилась с курса, отлетела. Карыч почувствовал, как водным ударом вывихнуло плечо. Он больше не мог удерживаться в воздухе. Махал крыльями через боль, чтобы хоть как-то замедлить падение. Но в итоге рухнул, едва не столкнувшись с забором. Лёжа на вязкой, зернистой земле, теряя сознание, он видел отступление — нет, бегство своей импровизированной армии. В конце концов и его кто-то подхватил, бесцеремонно поволок прочь. Копатыч провожал отступающих взглядом. Он видел и виляющего из стороны в сторону Бараша, и непривычно, неестественно выгнутое крыло Карыча, и суетящихся Кроша с Лосяшем, и прихрамывающую, сетующую Совунью. Ежик и Пин, практически не задействованные в нападении, не бежали со всеми, а понуро брели каждый в сторону своего домика. Копатыч победил. Собравшись спускаться, он взглянул на взошедшее наконец солнце, глубоко вздохнул и размашисто вытер глаза от предательских слёз.