Вечер

      Поломанные сучья, сухие ветки, обугленная бумага, сжимавшаяся чёрным печатным текстом и круглыми печатями в пламенные клубки, прочий мусор издавали приятный треск. Блаженно ощущались тепло и запах костра, отдающий ветром и землёй. Вечер синел. Листва деревьев, окружающая зелень темнели и тоже становились синими, источая какую-то загадку: жутко таинственные, они притягивали взор и будто поглощали в себя, свежие, дикие, неизведанные. С вершины этого небольшого холма взгляд тихо, замечая каждый элемент, скользил по пологому, пёстрому холму, дальше – трубопроводам, затем – корпусам хрущёвок этого постельного района. Сумерки сгущались с невероятной скоростью.       Открывавшийся вид города придавал ощущение ступора, застоя: ленивый шум где-то внутри дворов, жёлтые точки-окна... пожалуй, врезающиеся в матовое фиолетово-голубое небо антенны были решительной антитезой происходящему. Вот созерцание высоты, но не пустой, то есть высота должна быть на фоне чего-либо – облаков, звёзд, вершин деревьев, ведь человеческий глаз так интересно устроен, что для понимания именно высоты нужна видимая перспектива: пласт небесного куска смешивается в единую, назойливую, тяжелеющую на зрении массу без других объектов. Вот почему чёрные антенны, вдали представляющие собой свободные прямые, как на школьном листе тетради по геометрии, оказываются спасительными. Но спасительными для чего? – избалованного изображения, требующего всё расширенной палитры. Но с неимоверным наслаждением вспомнил дом, девятиэтажный, стоящий обособленно на окраине какого-то тоже небольшого населённого пункта. Был вечер, но не синеющий, не превращающийся стремительно в ночь, а настоящий закат с преобладающими оранжевыми и ослепительно жёлтыми оттенками. Дом стоял параллелепипедом, за которым простиралось большое шоссе с лесополосой и необхватными полями по сторонам (хотя, конечно, может, не такие уж и необхватные они, и не такая уж и лесополоса, а лишь сравнительно худая стена из елей и сосен); солнечная краска падала персиковым цветом на левый бок здания, отчего оно будто всё обхватывалось пламенем Солнца, а за ним – широчайшая даль, также залитая светом, словно мёдом. Но был наблюдателем в густоте и тени кустарников, казавшихся чёрными, с едва проскальзывающим зелёным. Это были невероятные, космические ощущения. О да, мальчик очень любил этот эпитет – космический, им он охарактеризовывал почти всё, что доставляло какое-то неземное чувство, удовольствие. Но почему этот серый дом доставлял столько блаженства, и он ли?.. Вспомнить пейзаж в деталях, так рядом стояли ещё два дома, один перпендикулярно тому и левее Но, другой – параллельно, ближе к мальчику, правее. Зритель будто осторожно выныривал из обыденности русских пятиэтажек, из-за веток и листьев... Да, скорей всего это поступательное движение и придавало такой эффект невероятности и восхищения горевшим в солнце девятиэтажном доме, который так же, как и антенны, врезался вверх, а за собой таил грандиозные пространства... И снова в памяти выстраиваются реалистичные рисунки: другой вечер, похожий на нынешний, пасмурный, синеватый, и вновь дома, мерцающие в какой-то чёрной дымке, обвеянные каким-то волшебством, уносят в космические дали – а за ними тоже необозримые равнины, цепь углублений и возвышений, но невидимых за этими каменными стенами. Вот что тоже интересно. В сознании Но дом обязательно уносил в космос, если за ним идёт бескрайняя Вселенная. Это как присутствие антропогенного фактора... Вроде как совсем необъяснимо. Вроде как... Но если смотреть на чистые луга, горы, овраги и бездны, на которых рассеяны огромные растения, которые извиты нитями рек и ручьев, украшены озёрами, чувствуешь иное: уже не проносится мысль о космосе как об обособленном таинственном месте, уже ощущаещь величественность и мощь природы, восхищаешься, становишься единым целым. Это, наверное, и есть познание счастья?..       Но как же отличны эти два ощущения, и как они, признаться, прекрасны. Наверное, первое прекрасно вдвое, или втрое, или вдесятеро, или бесконечно больше, потому как, вероятно, очень субъективно. Известно только одному Но. И ему никогда не передать в полной мере своего, именно своего восхищения...       В глазах мальчика мерцало пламя костра. Он внимательно разглядывал, как всё то, что было положено в огонь, превращается в пепел. Как пламенные языки слизывают белизну бумажек, оставляя черно-серые следы; как гнутся предметы, сжимаются и рассыпаются в прах. Конечно, Но мог бы глядеть вечно. Но разве доступна ему такая статичность, такая невероятная возможность – сохранить момент? запаковать в вакуум, отнять у времени и у пространства, оставить всё, как есть, на бесконечно длинный срок?.. Чтобы всегда наслаждаться тем, что чувствуешь, иметь при себе эту кроху счастья. Вдруг медленно, насмешливо проползла в голове мысль: а познал ли ты, дурак, счастье? Может, ты совсем духовно растерялся, прогнил, развалился, обветшал, пропитался зловонием этих современных псевдофилософских тенденций?.. Да и может ли быть она одна, для всех, философия, картинка, иллюстрирующая, как жить, как поступать, что делать?.. Но горько улыбнулся и прикрыл глаза. «Да хватит. Всё равно. Не сейчас», – подумал мальчик. Однако как же он жаждал того золотого заката, той девятиэтажки и примятых ветром полей…       Очень хотел, хотя бы разочек, хотя бы вот совсем чуть-чуть.       Человек растёт, он движется не только внешне, но и внутренне. И Но не был исключением. Мальчик глубоко в душе вынашивал мечту осуществить тот сказочный вечер снова. И каждый раз, когда казалось, что вот оно, долгожданное, всё было не то, всё было иным, не таким. Прошедшее – оно не отпускало. Это не значило, что не было стремления к лучшему. Просто… Просто так получилось, на всю жизнь, что лучше, как ни старайся и ни ищи, уже не будет.       Почему-то не будет. И мальчику не была известна причина этой тоски, тоски по прошлому.       Теперь, когда Но стоит летом на том же месте, он видит лишь жёлтый луч вечернего света на белой стене, видит уже намозолившие глаза рыжие оттенки, бесспорно прекрасные, но не те, не те, не те… В голову закрадывается синий вечер, он застилает внутри всё серым дымом от костра, и мальчик чувствует, как что-то в нём шевелится и скручивается, и сгорает дотла, как бумажные клубки. И что это произошло? Должное или беда? Мальчик получил, то, что нужно, или наконец чётко разглядел, что всё так грубо и материально, и что за желанным вечером всё провалится во мглу бескрайней ночи?..