Десять лет спустя

- Что это было, Дин? - Кастиэль проснулся и медленно сел на кровати. Раньше он бы сделал это мгновенно, но воспоминание о прошлом уже были подернуты дымкой, похожей на сновидение. Сквозь сон ему почудился собачий лай, рычание где-то совсем близко. Только тишина сумрачной спальни была ему ответом. Он слепо провел рукой по постели рядом с собой - холодная, будто бы Дин и не спал рядом с ним. Несколько взволнованный, он набросил на себя рубашку и сжал ее на груди, не тратя времени на застегивание. Бесшумно вышел из комнаты, пытаясь вспомнить, когда в последний раз Дин жаловался на отсутствие сна, но в последнее время Дин все равно ложился вместе с ним, пусть они давно не испытывают потребности в сексе, которую нужно было бы удовлетворять каждую ночь. Что-то из прошлой жизни промелькнуло в его разуме, вспыхнуло картинками, полными крови, и его беспокойство ощутимо возросло. Он шел по лестнице, рукой на всякий случай держась за стену и медленно осматривая гостиную, такую же темную, как и весь дом. Нигде не раздавалось ни шороха, а все вещи как будто бы лежали на своих местах. Он ступил босыми ногами на паркет прихожей, отделенной от гостиной только вычурной деревянной перегородкой, после чего заглянул в кухню - но Дина не было и там. Его супруг никогда не исчезал просто так, порой он звонил Кастиэлю раз в час, чтобы он никогда не думал волноваться о нем. Не каждому супругу удается быть настолько любимым. По имени он не звал - что-то подсказывало, что это не лучший способ сообщить о том, что он не спит. Прохладный воздух щекотал ступни, и Кастиэль с какой-то радостью переступил порог их комнаты, где был постелен теплый темный палас. Это была их комната, потому что в ней не было ничего, кроме деревянных садовых мягких качелей на двоих против огромной застекленной стены. Оттуда был виден весь сад, и в погожие дни здесь было великолепно. Некстати Кастиэль вспомнил, что неделю назад Дин предложил сделать стену саморазвигающейся, чтобы их комната стала террасой. Над домом собрались тучи, и в этой темноте он не мог разглядеть, сидел ли Дин в качелях. - Я разбудил тебя? - хриплый голос Дина, как всегда, виноватый, застал его врасплох, и Кастиэль вздрогнул, инстинктивно сжимаясь. Он хотел нашарить выключатель лампы, но Дин покачал головой, поднимаясь с качелей. Они тихо скрипнули, снова нарушая неестественную тишину. - Мне просто не спится, вот и все, - Кастиэль подозрительно посмотрел на его измененное тенями лицо. Глаза быстро привыкали к темноте, так что после десяти лет брака он даже так мог сказать, что дело не в бессоннице. По крайней мере, не в ее физическом проявлении. Снова откуда-то потянуло холодом - они, вероятно, не закрыли какое-нибудь окно после жаркого дня, хотя последнее время Дин проверял каждую ночь каждый уголок дома. Старая привычка, говорил он Кастиэлю и неловко отводил глаза. Кастиэль не спрашивал его об этом - есть кое-что, о чем они не говорят, пусть даже разделяют физически. Подумав мгновение, он не стал избегать объятий. Дин был растерянным, хотя его объятие было чересчур сильным. У них было много самых разных, от признательности до желания, от потребности до страсти, но он не помнил, чтобы руки старшего Винчестера когда-либо так сильно сжимали его, так неловко мешали дышать. Есть многое, чего они не обсуждают, но это совершенно не подходит под общую схему. Каждая черта лица Дина знакома ему. Для него его лицо вне времени, Кастиэль помнит его в совершенстве таким, каким он был десять лет назад, хотя в уголках глаз появилось больше морщин, а русые волосы поредели, явив несколько седых прядей. Он все равно силен и подтянут, физически все так же силен и где-то по-родному не совершенен, но только Кастиэль знает все его припадки. Все панические атаки, все расстройства его организма после десяти лет такой жизни. Дина отпускало все время, что они были вместе. В один день у него шла носом кровь и не останавливалась до вечера, так что он ослабел и не смог встать, а на следующий они проснулись вместе и провели утро так, что лучше и представить нельзя. Он теперь слаб, и обязанностью Кастиэля было не говорить ему этого, разубеждать его в этом, поддерживая и тут же забывая. Иногда его рвало посреди ночи, хотя Кастиэль просил его никогда больше не возвращаться к тем продуктам, что он привык есть. Дин пытался, но его организм был против. И следующим вечером после они снова делили вечер на двоих, больше уделяя внимание ласке и разговорам. Между ними воспоминания живут своей, особенной жизнью, и десять лет они оставались негласно между, не давая им слиться в одно существо и испытать от этого слишком большое разочарование. Они не были нормальной парой в полном смысле этого слова, но они были, и за это Кастиэль был Богу благодарен, все еще веря в него, как прежде. - Ты мне не веришь? - спросил он уже другим, жестким тоном, и Кастиэль не смог даже кивнуть, чтобы признаться. Он обнял Дина в ответ, как делал всегда, защищая всем своим существом, хотя и был слабее. Подтягивался на носочках и сцеплял руки за его шеей, не зная, чем может помочь. В нем больше не было сил, которые помогли бы исцелить, не было возможности предсказать, прочесть его мысли, и потому он был слаб, беззащитен. Как бы он хотел быть Дину полезным! Не только вести дом и общаться с Сэмом, иногда сидеть с его сыном, чудесным и спокойным ребенком, но и быть для него тем, кому он может рассказать. Он не боится прошлого, не скорбит по своим крыльям, он ни за что не сочтет Дина слабым или беспомощным, но сказать об этом было бы глупо - Дин не любил выражать мысли словами всегда. Дин шумно выдохнул и обнял его как обычно, как каждый раз, когда должен был уезжать по работе или даже в магазин, как будто не хотел его и вовсе отпускать. На нем была только рубашка, но Дин как будто бы не замечал - как давно последний раз он обращал на это внимание? Он давно не ловил взгляда Дина на себе. И хотя его вессель почти не изменился с годами - теперь он сам, никак не мог привыкнуть, не вессель - и его тело, кажется, все еще было способно привлекать внимание, он не помнил, когда в последний раз на его попытку соблазнения, невинную, просто момент случайного обнажения в виде задравшейся футболки или чуть сползших штанов, Дин обращал внимания. Кастиэлю было стыдно признаться, но ради Дина он узнал обо всем, что люди используют для ухода за собой. Но и это словно бы давно не помогало. Каждая ночь их близости была по-прежнему жаркой, по-прежнему полной любви, всегда начинавшаяся вечером и длившаяся так долго за полночь. Ему не на что было жаловаться, ведь он все еще был внимателен и нежен к нему. Но сердцем Кастиэль чувствовал, будто бы что-то заняло его первое место в жизни Дина. Как ему спросить об этом? - Я должен рассказать? - тихо спросил его Дин. Его горячие руки грели его спину под тонкой тканью рубашки, и Кастиэль прижался к нему еще теснее. Он чуть замерз в этой пасмурной серости и низкой температуре, и тепло Дина его успокаивало. Чем бы это ни было, они разберутся обязательно, они всегда это делали. - Пожалуйста, - попросил Кастиэль тем же шепотом. Он тихо охнул, когда Дин перехватил его под колени и поднял на руки. Его лицо было непроницаемо, когда он сел обратно в качели, накрытые мягким пуховым одеялом в цветах. Он помог Кастиэлю устроиться на своих коленях, не возражая против его внимательного взгляда. - Я заключил сделку, - это потребовало от Дина невероятных усилий. Эта разбило все его тепло, весь уют и всю безопасность их дома, которую они строили десять лет. В чем он виноват, он, Кастиэль, если его муж продал душу? Его затошнило. Счастье, что он испытывал, глядя в будущее, просыпаясь каждое утро в его руках и думая, как легко им удалось уйти от всего. Что изменилось? В чем он виноват? Боль впервые за много лет расцвела внутри, сжимая сердце. Смотреть на Дина было невыносимо, ему нужно было время, чтобы отдышаться, чтобы смириться. По отношению к нему Дин всегда был эгоистичен, всегда поступал, не считаясь с его мнением, и вот он ограничил время их совместной жизни. У Кастиэля не хватало сил, чтобы представить исход, время, когда Дина не будет. Ему было слишком больно. Он умрет вместе с ним, здесь не может быть иного выхода. Тогда он поднял взгляд. - Почти десять лет назад, - на этот раз он просто замер. Сердце билось часто, в горле, в груди, в руках, биение чувствовалось везде и вызывало тошноту. Он готов был закричать, лишь бы это неестественное, лишь бы это глупое, нелогичное... Он дернулся от Дина в сторону, но Дин удержал его, впервые применив к нему силу. Его руки стиснули плечи до белого, его глаза выражали отчаянную решимость. - Я сделал это для нас. За день до того, как Люцифер занял тело Сэма. Я попросил за это десять лет жизни с тобой при условии, что все это кончится, - поверить было невозможно. Как он мог обвинить Дина в эгоизме? Как он мог.... Все это было сделано для них, и теперь у них не осталось времени. Еще прошлым утром они целовались здесь, на веранде, и Кастиэль лениво думал о том, как убедить его взять, быть может, из детского дома малыша, похожего на них, а теперь время подошло к концу. Этой новости было слишком много, чтобы он мог вынести.- Прости меня, Кастиэль. Прости, - что он мог сделать еще? Он поклялся прощать, но сейчас прощать было нечего. Если бы не он, у них не было бы этих десяти лет вообще. Десять лет - это только тогда казалось слишком много, а сейчас - слишком мало. Поэтому Дин больше не обращал на него внимания, поэтому они перестали вставать с постели в час дня, поэтому Дин стал закрывать все, что закрывалось в их доме. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он не должен был верить, что это вечно, ведь они не заслужили. Его создал вновь не Бог, а демон. Демон подарил ему счастье, этот призрак самоутешения. Как мог Кастиэль верить дальше? - Когда? - разлепил он с трудом пересохшие губы, неосознанно проводя рукой по коротким русым волосам. - Завтра, - это слово было физически невозможно перенести, невозможно справиться, не сейчас, когда он был так счастлив. Он должен был благодарен за то, что ему повезло быть с Дином хотя бы так, каждый день. Теперь он ненавидел все то время, что работа в мастерской забирала Дина у него, все время, что они упустили. - Нам везет на последние ночи, - ради Дина можно попробовать. Можно сдержать слезы, не думать, не представлять, не жалеть, отвлекать его, потому что это будет лишь малая часть того, чем он должен отплатить. Последняя ночь. Он прижался губами к лихорадочно горевшему лбу Дина. Целовал скулы, щеки, веки, все, до всего мог дотянуться. Да, ему плохо, он снова должен потерять все, но это неважно, это всегда было неважно, пока он был рядом. Десять лет - огромный срок, не каждому ангелу было подарено десять лет с человеком, которого он выбрал. Он удерживал голову Дина меж своих ладоней, ни за что не позволял горячей влаги слез скатиться по щекам, прерывая их путь в самом начале, потому что об этом никто не должен знать. Даже он не должен знать о слезах Дина. Он предан, как всегда был ему предан, он сделает все, чтобы отплатить за то время, что положено. Он пошел бы снова в бой, снова наперекор всем стереотипам, только чтобы найти того демона, что заключил сделку, и убить. Нет, он понимал, что демон не виноват. Это логичная сделка, это человеческая натура и только она, и она получает то, что заслужила, но это ошибка, которую призван исправлять его Отец! Но он глух. Он молчал столько, сколько Кастиэль себя помнил. Ладони Дина, шершавые от работы и когда-то изматывающей охоты, легли на его обнаженные бедра. Лишь рубашка совершенно бессмысленно прикрывала какие-то совершенно не те части тела, но Дин видел его обнаженным слишком много раз, чтобы он об этом переживал. Он вслепую нашел губы Дина, держась из последних сил, и хотя ему больше всего на свете хотелось кричать от боли, он молчал. Этого поцелуя всегда будет мало. Как бы долго он ни длился, как бы долго Дин ни целовал его, обнимая, не зная, где оставить руки, чтобы было правильно, шаря по его телу в бессмысленном поиске и нежной ласке, после этого всегда было бы мало. Дин не хочет отпускать его, его губы снова и снова перехватывают его, то нижнюю, то верхнюю, увлекая снова, снова изучая, как будто не изучил в совершенстве до того. Его руки задирают рубашку, скидывая ее с бедер, отодвигая от боков и живота, сдвигая с груди и обнажая больше. По крайней мере, он может собой отвлечь Дина – и он видел это по его горящим глазам, по его жадности, с которой он приникал к шее Кастиэля. Это было почти так же сильно, как в первый раз, когда между ними все произошло случайно и спонтанно, но так, словно они оба ждали этого всю жизнь. Тогда каждый новый открытый сантиметр кожи был призом, каждая деталь одежды – этапом, тогда они не знали, чего могут ждать от друг друга, но Кастиэль вспомнил именно сейчас о том огне, что сжигал их в первый раз. И Дин, он не может не вспомнить, ведь даже спустя десять лет каждый раз они так или иначе повторяют свой первый раз. Но сегодняшний особенный. Он как будто бы последний. Отвечая на его прикосновения, он не мог перестать думать. Дин был для него центром Вселенной, тем, кто заменил для него Миссию, которая есть у каждого ангела. Он был его Спасителем и Наказанием в одном, он был с ним так долго, что жизни без него Кастиэль не помнил. Сколько всего Винчестер показал ему в этом мире, во что заставил поверить, от чего отговорил – он создавал нового Кастиэля, сам того не зная, даже не представляя, что новый Кастиэль больше не сможет без своего Создателя, не второй раз. Он выгнулся, когда губы Дина подобрались к его уху, ведь за десять лет он прекрасно знал все самые чувствительные местечки. Сейчас ему казалось, что ничего не может им угрожать, ведь они вышли против самих архангелов… и победили! Разве может что-то нарушить их чувство, это невероятно жгучее и болезненное ощущение внутри, разрывающее его от желания. Он отчаянно собирал футболку Дина на спине в складки, ругая себя за несдержанность – он обещал себе не реагировать, но это было совершенно невозможно. Дин знал, как и его заставить забыть. Его ласки стали увереннее, отчасти грубее, его ладони соскользнули между бедрами, проводя по нежной коже внутренней стороны, когда его зубы оттягивали кожу на шее. Дин всегда был собственником, в этом не было сомнений, но его желание доказать это с годами не уменьшилось. Поэтому Кастиэль никогда не был сверху. Он покраснел, думая об этом. Это, в конце концов, невозможно для него, он не знает, не обладает нужной силой, не уверен, что сможет доставить ответное удовольствие. Вероятно, потому, что будучи снизу, он получает всего его внимание. Это никогда не одно проникновение, это поклонение ему Кастиэлю, и стыд, неловкость перед его восхищением не прошла до сих пор. Он не был бы против, если бы сегодня они поторопились, не вполне уверенный, почему это важно прямо сейчас, поэтому чуть приподнял бедра, намекая Дину. Жар от его щек, казалось, передавался и Дину, чье лицо было так близко. Даже его взгляд ощущался на коже, как любое другое прикосновение. И хотя его глаза давно не были зелеными, скорее зелено-карими, они все равно были для Кастиэля самыми красивыми, что он видел. Он восхищается Дином так же, как и Дин – им. Об этом они тоже не говорят, потому что Дин сочтет это слишком сопливым, но если оно есть? Если его взгляд – чистое восхищение, если его обращение с ним вновь рождает в нем призрак ангела, хрупкого существа? Качели скрипели на каждое движение, когда Дин осторожно укладывал Кастиэля на спину, не заботясь малым пространством, что у них было. Потому что в их комнате этого не было. Были взаимные ласки, но никогда не было секса. Неудобно, глупо, неважно, потому что его Дин сидит на его бедрах, снимая футболку через голову. Под кожей одна за другой проступают мышцы по мере напряжения рук, и вот он медленно склоняется над Кастиэлем, небрежно снимая рубашку по его плечам.Теперь каждое промедление вызывает тошноту, потому что теперь им кажется, что более они не успеют. Дин, едва касаясь его кожи губами, опускается от груди к животу, где нет пояса, где он обычно останавливался, где нет вообще ничего. Поэтому он спускается дальше, минуя жесткие темные волосы. Кастиэль остановил его прикосновением к плечу – сегодня это неважно, сегодня важно только снова почувствовать, что они вместе, самым древним и самым порочным способом. Дин смотрел на него несколько мгновений, не понимая, но он никогда не шел против желаний своего мужа. Улучив момент, он провел языком по горячей сухой коже его члена, заставив Кастиэля чуть застонать, наполовину от неожиданности, наполовину от удовольствия, которое это прикосновение обещало, и он уже был готов пересмотреть свое решение, когда Дин отстранился, чтобы стянуть свои штаны. Какой раз это будет у них? Уже неважно, последний, а он все равно не может постичь природу этого тянущего ощущения неопределенности, когда он вынужден наблюдать за не специальным стриптизом. Это всегда проходило в темноте, потому что их внешность связана со слишком многими событиями в прошлом, поэтому и сейчас никто из них не тянется к выключателю. Он ласково погладил бедра Кастиэля, прося предоставить ему возможность устроиться, и по бледной коже пробежали малозаметные мурашки от легкого раздражения. Он неуверенно развел ноги, покраснев только небольшой частью скул, но все равно не отвел от Дина взгляд. Последний. Не страстный, не благодарный, не восхищенный. Теперь они это поняли. Это как точка, как завершение, как последнее их единение. Больше всего Кастиэль любил ощущать его вес на себе в тот момент, когда у Дина не хватало концентрации на то, чтобы удерживаться на локтях. Он не готовил их слишком долго – после десяти лет расслабиться для Кастиэля не составляет труда, только смазка для удобства, как проявление заботы, и мимолетный поцелуй, оставленный на одном из бедер. Кастиэль закрыл глаза. Он не хотел видеть, не хотел думать, просто пусть первое же движение отключит его мозг, как это предполагается, как должно, как местные рефлексы, как инстинкты, ему чуждые, но родные телу, возьмут верх, и он не будет ощущать на себе ответственность за то решение, что должен принять. Он уже знал выход. Он думал, что Дин, всегда так осторожно входящий в него первый раз, сумеет отвлечь его. Но страх потерять его сильнее желания. Хотя он возбужден, как только может быть возбужден человек рядом с тем, кого он любит, и хотя он закусывает губу, чтобы не застонать на первом же движении, ведь Дин так хорошо знает особенности его тела и попадает сразу же. Ответное движение бедер рефлекторно, и на этом он поддерживает иллюзию легкомыслия, как будто он бросил думать об этом. Но впервые за долгое время тело существует отдельно от Кастиэля. Он застонал громче, когда Дин толкнулся сильнее, не рассчитав, сразу до конца, оставляя на его плечах царапины, но это была преувеличенная реакция, потому что он скорее хотел чувствовать по максимуму, нежели чувствовал. Дин поддерживал одной рукой его бедро, мягко проводя пальцами по коже и не позволяя себе стискивать, а другой держался за поручень качелей. Перед глазами Кастиэля мелькала только его татуировка, клеймо, что осталось от прежних времен. С каждым новым движением амулет на его шее, дешевый, тот, что подарил ему брат, ударялся о кожу и снова взлетал, напрягая темный шнурок, оплетающий шею. В Дине слишком много деталей. Он не готов упустить его, не запомнив их. Не запомнив какой-нибудь особенно большой веснушки на верхней губе, несимметричного разреза глаз, заметного, если смотреть долго, карий ободок вокруг зрачка – это его Дин, его так много, что за одну ночь он не сможет смириться с этим. Должно быть, он напугал Дина. Должно быть, Дин подумал, что ему больно, но ему пришлось вцепиться в его плечи и ответным движением потребовать, чтобы Дин не останавливался, потому что дело совсем не в этом. Физическое удовлетворение – ничто. Теперь он понимает это, с удивлением первооткрывателя вдыхая запах влажной кожи Дина, запах металла от его амулета, его одеколона, уже выветрившегося к ночи, порошка, которым они стирают вещи. Он прижался лбом к его плечу, ненавидя себя за слезы, что не смог удержать. Он чувствовал себя виноватым за испорченный последний раз, потому что не смог ответить. Их взаимодействие затянулось, и хотя Кастиэль старался, как мог, напрягаясь, сжимая на выходе и пытаясь хоть как-то заставить его кончить, не получалось. Он корил себя за слезы, за то, что был не настолько желанен, когда понял, что хотел бы сказать это Дину, и неважно, что он ненавидит слова. - Если бы ты не сделал это раньше, это сделал бы я, - он так отчаянно посмотрел на лицо Дина, сосредоточенное и гневное, прижимаясь теперь лбом к его мокрому лбу, отваживаясь прошептать то, почему он был с ним все эти десять лет, почему бросил все ради него. Эти слова для Дина ненавистны, потому что во имя них их когда-то бросил отец, они когда-то потеряли всех родных и любимых, но это уже конец. Дин должен знать. Его имя, беззвучно оставшееся на его губах, было тем, что заставило Дина перейти необходимую границу. Он контролировал все: тело, звуки, глаза, выражение лица. В этот момент он так не хотел быть слабым, что он словно бы и не кончил, словно его тело пережило предельные нагрузки, словно он не хотел этого. Он не возражал, когда Кастиэль встал несколькими минутами спустя, как не спросил, куда он идет. Он просто остался там, лежать, прижимая руки к лицу и повторять снова и снова, что он должен был так сделать. В темноте спальни для Кастиэля трудно было найти свою одежду. Джинсы, которые он натянул на себя, были ему великоваты и точно принадлежали Дину, но снимать он их не стал, лишь потуже затянул ремень. Набросив рубашку, он закутался в теплую вязаную кофту и осторожно бесшумно спустился вниз, выходя через парадный вход. Один на темной улице под пасмурным небом, не скрытый ничем от сильного ветра и не верящий, что получится. У него не было просто больше выбора. - Не мог не откликнуться на призыв такого симпатичного ангела, - темноволосый ангел появился позади него, стоило Кастиэлю оформить призыв просто мысленно. – Чем обязан? Обычно вы вызываете нас иными способами…О, так ты не из таких, тебе крылышки подрезали, - его темные глаза впились в лицо Кастиэля.- О, сам подрезал! Какое самопожертвование, - закипающий гнев Кастиэля мгновенно нейтрализовался Дином, оставшимся в доме. Он должен сделать все правильно ради него. - Двадцать лет, - с трудом произнес Кастиэль, дрожа от холода и сырости. – За мою душу. - Двадцать лет? – присвистнул демон, обходя его кругом, но не решаясь подойти ближе. Он поморщился. – На груди рисовать пошло, - но подойти так и не смог. – Это слишком много, парень, даже за твою душу. - Я расскажу, как ее активировать, - переждав волну раздражения, сказал Кастиэль. Это должно было быть трудно, но нет, ради Дина это было легко. Он ничто без Дина, так какой смысл оставлять что-то в себе? – Это известно только немногим демонам, - и защита демона дала слабину. Он ринулся к нему, снова натыкаясь на невидимую стену, жадно втягивая воздух, как будто пытался его душу учуять. - Как я пойму, что ты говоришь правду? – поднял бровь демон, обретая хладнокровие. – Двадцать – это подарок, мальчик, это шикарный подарок. - Я заплачу полную стоимость, - не дрогнул Кастиэль. – Двадцать лет, ни днем меньше, в противном случае моя душа вернется назад, и ты знаешь это. Двадцать лет, как предыдущие десять, без угрозы возвращения прошлого, со стороны и попыток убить любого из нас, - демон скривился еще больше, так как ангел знал протокол. У него не оставалось лазейки вообще. – Двадцать лет, - повторил он. – И никто больше не тронет нашего ребенка, - добавил он, подумав. Демон хмыкнул, но кивнул. В его руках возник свиток, но Кастиэль отмахнулся – у него не было времени на это, потому что написанное отличалось бы от сказанного. Так будут действовать законом лишь его слова. Поцелуй демона холодный и скользкий, как будто он целовал рыбу или змею. Он вытирает губы тыльной стороной ладони, отстраняясь от демона и снова восстанавливая символ под рубашкой на своей груди одним мазком. Демон послал ему воздушный поцелуй прежде, чем исчезнуть, после чего помахал стоящему позади Кастиэля. - Спасибо, - вместо неодобрения, ярости, раздражения сказал Дин, протягивая ему куртку. Помогая Кастиэлю надеть ее, он прижался губами к его губам, заставляя забыть поцелуй демона. Его поцелуй совсем другой, и Кастиэль снова тянется за ним, не сожалея ни капли о том, что должен был потерять. – Но что будет там с таким, как ты? - Это неважно, пока мы будем там … - он удержался. Дин улыбнулся, но как-то с сожалением, после чего обнял его за плечи и повел домой. Только тогда, с надеждой еще на двадцать лет, Кастиэль понял, чего он не сделал. Он забыл сказать Дину свое «спасибо». Но теперь у него для этого будет двадцать лет.