Служба Социальной Поддержки

Тодороки хочет умереть. Нет, это не то перманентное состояние, когда ты в разгар скучного урока запрокидываешь голову к потолку, рискуя нарваться на пассивную агрессию Сотриголовы, потому что японская классическая литература не представляет для тебя ровным счетом никакого интереса — нет. Это тот вид «дайте мне, пожалуйста, откинуться», когда приходится испытывать на себе все прелести существования в социуме. Шото не хочет играть в бутылочку. И карты он недолюбливает. Да и грибную пиццу уже не очень-то и хочется (все равно Каминари и Киришима уже почти ее доели), но он все равно вынужден сидеть на двух выделенных ему метрах диванчика в гостиной, зажатый с двух сторон неизвестно откуда взявшимся ТетсуТетсу и Мидорией, и делать вид, что ему очень весело и вообще нравится здесь находиться. Что он постиг дзен, и его не напрягают любопытные взгляды одногодок из «Б» класса, пришедших на запах пиццы. Тодороки инстинктивно кивает головой, чтобы челка поплотнее прикрыла левый глаз — скорее привычка, чем стеснение своего внешнего вида, но Урарака напротив растягивает губы в понимающей улыбке (впрочем, ее взгляд тут же возвращается обратно к уминающему за обе щеки пиццу Мидории). Больше Тодороки здесь никому не сдался и, по идее, он может уйти в любой момент, но расстраивать Деку не хочется — они не общаются даже, просто сидят рядом, соприкасаясь коленками, но Шото очень красочно представляет, как поползут вниз уголки губ Изуку, когда он встанет и выйдет за дверь. Неизвестно почему, но, кажется, Мидория взял на себя ответственность за его социализацию (и Тодороки не хочется сообщать ему, что получается у него так себе), так что он честно планирует отсидеть все положенные часы — пока все не разбредутся по своим комнатам — и наконец-то упасть лицом в подушку. Это будет определенно лучшая часть сегодняшнего дня. Киришима, кажется, отвлекается на разрушительный армреслинг с ТесуТесту в другом конце комнаты, а Каминари следует за ним в качестве верной и преданной болельщицы, так что Тодороки все же отваживается взять себе последний оставшийся в живых кусочек пиццы, лежащий аккурат напротив. Все уже наелись и заняты разговорами и играми, а не остатками фастфудовской роскоши — и Шото, уверенный в своем успехе, поддается вперед и тянет руку к картонной коробке. Правда, натыкается она не на поджаристую корочку, а на чью-то чужую, грубую и стремительную ладонь, коршуном нависшую над последним кусочком. Тодороки поднимает глаза и, черт возьми, перестает дышать, потому что натыкается на недоуменно-раздраженный взгляд Бакуго. Если честно, Тодороки думал, что тот ушел к себе еще в самом начале — так что, то ли он был очень невнимателен, то ли Бакуго действительно весь вечер просидел в уголке имени Злостных Поедателей Пиццы и особо не отсвечивал. Кажется, даже ни единого слова не произнес. Они застывают в такой позе на несколько напряженных секунд, и со стороны это наверняка кажется глупым, но Тодороки все еще хочет этот чертов кусочек пиццы, и убирать руку он абсолютно точно не собирается. Бакуго, кажется, тоже подвисает — Шото замечает только то, как у него раздуваются ноздри от глубокого, частого дыхания, и поджимает губы. Если Кацуки хочет устроить сцену прямо здесь и сейчас и наорать на него — пусть. Может как раз именно это испортит всем настрой, и Тодороки наконец сможет пойти лечь спать. Они сверлят друг друга взглядами, кажется, целую вечность — Шото принципиально не убирает руку, а Бакуго, в глазах которого уже во всю пляшут черти, кажется, ждет Второго пришествия, и Тодороки машинально залипает на его волосы — растрепанные, жесткие, но они достаточно близко, так что он может почувствовать слабый древесный запах шампуня, исходящий от них (тренировка с Тринадцатым сегодня была на редкость изматывающей, так что они все проторчали в душе целую вечность), и Шото почему-то думает, что было бы прекрасно уснуть где-то в непосредственной близости рядом с ними — этот запах убаюкивает. И Тодороки неожиданно зевает — широко и открыто, даже не успев сориентироваться и прикрыть рот ладонью, и напрочь проигрывает в импровизированные «гляделки». Бакуго, кажется, это отрезвляет — его глаза загораются, а лицо кривится в «я-блять-пиздец-злюсь» гримасе, и Шото разочарованно выдыхает, подхватывая несчастный кусочек грибной пиццы — если Кацуки все же собирается спустить на него бесконечный запас своего гнева, то он хоть поест напоследок. Но Бакуго внезапно хватает его за запястье, не давая отстраниться, и тянет на себя — прочь из-за стола, к двери, ведущей в коридор. Тодороки ловит изумленный взгляд Мидории и пожимает плечами, на ходу кусая пиццу — скорее всего, его ведут пиздиться, так что не хотелось бы, чтобы она оказалась втоптана в грязь. Дверь за ними оглушительно захлопывается, но Бакуго не швыряет его в стенку (как прогнозировал Шото), а протаскивает дальше по коридору, мимо комнаты Серо, и тормозит у двери в его, Тодороки, спальню. — Проспись, блять, смотреть тошно, — наконец прерывает затянувшееся молчание Бакуго и отпускает его запястье (Шото уверен, что на нем останутся синяки), — и если дерьмо-Деку ещё раз приволочет тебя туда, где ты не хочешь находиться, я ему всеку. Тоже мне, блядская служба социальной поддержки нашлась. Ответа он не дожидается — сразу отворачивается и уходит в сторону своего блока, а Тодороки так и остается под дверью собственной комнаты с надкушенным кусочком остывшей пиццы в руке. В воздухе повисают отголоски древесного запаха (и почему-то очень хочется улыбаться).