Лил дождь...

Плакало небо, ледяными слезами рыдал небосвод, топя в истерике своего каприза серую землю, и грозной черной массой сверкали над помрачневшим городом бесконечные тучи. Острый ливень горестно выл о чем-то своем, далеком и непонятном, и надежду на скорое возвращение яркого солнца неумолимо смывало его холодными струями. И не дождь даже – буря. Буря – любимица поэтов и вдохновительница писателей; громогласная, гордая, жестокая. Такая, о которой пишут в песнях, которую ловят пером кисти на холсте картин и которая задушила в своих морских объятиях не одну сотню безвинных душ. Буря-повелительница, и, ох, существовало бы на свете хоть одно спасение от ее всепоглощающего буйства... – Помогите! Пожалуйста, помогите!! Но Чуя был слишком далек от высокого искусства. Не то чтобы жизнь сделала его пустым дурачком, обделив способностью видеть прекрасное, но только как же узреть всю хрустальную подноготную проливного дождя сквозь грозу, навсегда покорившую не одно чувствительное писательское сердце, когда равнодушный ливень без капли жалости готов уничтожить все твое маленькое существование да хотя бы сию секунду? Свирепый ветер яростно бушевал во владениях черных туч, гонимый словно какой-то мстительной ненавистью ко всему живому, и скрипящие сквозняки морозными лезвиями расползались по потемкам каменных закоулков. Страшно, мокро, холодно. Хлипкая коробка грозилась вот-вот развалиться, лишив последнего приюта и надежды на будущее в принципе. Ураганом бы ее вряд ли унесло – Чуя и Осаму догадались обложить дно увесистыми камнями, – но был ли в этом толк, если картонные стенки уже давно размочило жестоким ливнем. Осаму как-то пошутил, что их "домик" до сих пор держится только на воле к жизни Чуи, и тут же получил в ответ грозный взгляд, ведь, по самой правде, смеяться не хотелось ни одному из них. Маленький Рюноскэ не мог не только смеяться – что уж скрывать, у него не было сил даже говорить. Он лежал в углу коробки жалким мокрым комочком, поджав под себя тощий хвостик, и уже практически не шевелился, лишь изредка измученно дрожа сквозь сиплое дыхание. Он, скорее всего, давно решил для себя, что это – его обреченный конец. Осаму тесно прижимался к нему в тщетных попытках согреть, отдавал последние крупицы собственного тепла, пытаясь закрыть собой от дождя, пытаясь помочь хоть чем-то и облегчить его страдания, но в глубине души четко понимал, что, пожалуй, для хрупкого черного котенка все и правда кончено. И от безысходного отчаяния хотелось выть. – Помогите, прошу, помогите нам!! На крик не походило – лишь на сдавленный писк. Осаму тяжело вздохнул. – Чуя, угомонись. Никто не услышит. – Ему было жаль друга. Из-за бессмысленных криков Чуя потерял голос – хрипы вырывались из глотки с болезненным трудом, – но, видимо, не расплескал ни капли упрямой надежды, продолжая, и продолжая, и продолжая горько хрипеть в громкий сумрак. Хрипеть, зовя хоть кого-нибудь. Медленно умирать, пытаясь выжить. Но вот только... кому нужны такие, как они? Брошенные, ненужные... лишние. Приютские котята, выброшенные на улицу за абсолютной ненадобностью. На них махнули рукой – зачем попусту тратить средства на содержание беспородных отбросов, которых не взяли и никогда не возьмут в семью. У Чуи, правда, как-то проскользнул шанс обрести дом – маленькая курносая девочка, с полной решимостью забрать себе из приюта милого неко, радостно захлопала в ладошки, когда увидела очаровательного рыжего котика, да еще и с красивыми голубыми глазками, но то ли Чуя и правда был дурачком, то ли просто благородным болваном, только он наотрез отказался идти куда-либо без Осаму и Рюноскэ. "Я никогда их не брошу, – со стальной решительностью в голосе сказал он девочке, – Они мои друзья. Они моя семья." Мама девчонки, статная строгая леди, чуть скривилась в ответ и сквозь зубы пробормотала что-то наподобие "я не собираюсь превращать свой особняк в кошатник". В конечном итоге девочка все равно получила своего котенка, но им оказался не Чуя. "Упустил свою, скорее всего, единственную, возможность," – сказал ему тогда Осаму. "Не хочу я жить в особняке, но без вас," – насупившись, пробурчал Чуя. "Дурак," – покачал головой Осаму. Рюноскэ лишь угрюмо засопел, по-детски преданно уткнувшись носиком Чуе в бок. Рюноскэ... Осаму поплотнее прижался к маленькому холодному тельцу, укрыв его собой от нового порыва ливня. Акутагава еще дышал – жизнь робко теплилась в нем, отдаваясь слабой рябью в истощенной груди, – и Осаму хотел, так хотел верить, что они все-таки сумеют выкарабкаться. Преодолеют страшный шторм, выживут всем назло, увидят теплое ласковое солнце еще раз и – далеко не последний... Но Рюноскэ почти без сознания замерзал под ним, Чуя рвано хрипел, пытаясь отдышаться, потерявший последние ноты искалеченного голоса, и сам Дазай уже не чувствовал собственных рук от холода и пронизывающего дождя. Пожалуй, что и... – Нет! Нет, мы не можем умереть... так! – отчаянно просипел Накахара. И тут же зашелся в приступе больного кашля, изнеможенно упав на четвереньки. Осаму было беспокойно дернулся к нему, но, подумав, в мгновении остановился и устало опустился обратно, обессиленно прильнув к тельцу Акутагавы. И что... И что же он мог сделать? Пожалуй, верно, что ничего. – Успокойся. Поберегись, Чуя... и иди лучше сюда, – слабо проговорил Дазай. – ПОМОГИТЕ!!! – из последних сил выкрикнул Накахара. Ливень, словно смеясь над ними, с диким хохотом зашлепал по струящимся лужам ледяными каплями. Шлеп-шлеп-шлеп... Хлюп-шлеп... Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп... Осаму с трудом поднял занемевшую голову. Послышалось?.. – Прошу, спасите... нас!!!.. – Накахара выжал из себя остатки теплившейся силы и с тихим всплеском безвольно рухнул на залитое дно коробки. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп-шлеп!.. Кто-то бежал по лужам, бежал прямо к ним, и упрямый звук приближающихся шагов с каждым новым шлепком все больше и больше наполнял Осаму отчаянным трепетом. Разжигался, вновь зажигался потухший огонек надежды в истлевшей груди, словно брызгался магической силой на иссохшую душу, потерявшую последнюю веру в собственную жизнь. Сердце забилось, запорхало невольной птицей в железной клетке, разгоняя по замерзшему организму кровь, разгоняя вспыхнувший жар и словно бы душащие кляксы тяжелых туч, даря и свет, и тепло, и надежду... Кто-то бежал прямо к ним, и если это было не подарком богов, то Дазай тогда не знал, что. Молодой паренек, весь насквозь мокрый и сильно запыхавшийся, отбросил бесполезный зонт в сторону и стремглав наклонился к коробке, плюхнувшись возле нее прямо коленями в лужу. Но он, кажется, даже и не замечал липкой воды под ногами. Он выглядел донельзя встревоженным. Чуя с трудом приподнялся на дрожащих руках и с мольбой взглянул на парня ясными голубыми глазами. "Помогите..." – одними губами прошептал он. Мальчик пораженно смотрел на них, словно не веря себе, не веря в несправедливость происходящего, но новый порыв острого ветра быстро привел его в чувства. Он дернулся, спохватившись, засуетился и, быстро расстегнув молнию своей куртки, потянулся к Чуе. – Сначала... их, – просипел Накахара, повернувшись в сторону Осаму и Рюноскэ. Парень чуть помедлил, кивнул, снова потянулся к коробке и осторожно взял в руки безвольное тельце Акутагавы. Во взгляде его ярко промелькнул дикий ужас, когда котенок даже не пошевелился в его ладонях. – Он жив, – устало проговорил Дазай. Мальчик со страхом посмотрел на него, бережно прижимая Рюноскэ к себе, будто рьяно пытаясь поверить сказанным словам, чуть поколебался, а потом осторожно застегнул куртку наполовину, аккуратно придерживая себя за живот, чтобы не дасть котенку упасть. Осаму вздохнул с облегчением, когда убедился, что Акутагаве больше ничего не угрожает, и без пререканий позволил повторить с собой то же самое. Тепло дыхнуло тягучей дремой, уютная теснота мягко окутала изнеможенное тельце, и очень захотелось спать. Дазай зевнул, крепко обняв мокрого Рюноскэ. Он и сам промок до нитки, добрый мальчик теперь тоже, а все из-за них – Осаму вдруг стало очень стыдно... Чуя забрался парню в капюшон – места в куртке больше не было. Мальчик поднял с земли зонт, вылил из него скопившуюся воду и, убедившись, что каждый из котят надежно укутан и защищен от дождя, быстрым шагом направился прочь по улице. *** Тепло. Жарко. Хорошо. Чуя расслабленно сидел в почти горячей и очень приятной воде, устало свесив руки через край небольшого синего тазика. Слева, – в точно таком же синем тазике, – сипло посапывая, изнеможенно грелся Рюноскэ, а вот Осаму тазик достался бирюзовый. Накахара улыбнулся. Он не знал, отчего ему так хочется смеяться, да и, наверное, даже не задумывался. Легкость и тепло переполняли, казалось, все истощенное тельце, нежно согревая и мягко окутывая ласковым безмятежным сном, а большего и не надо было – живы, они живы. Он смог докричаться. Они выжили. И теперь все будет хорошо. Дверь осторожно открылась, выпустив в коридор дым водяного пара, и в ванную вошел их добрый мальчик. Мальчик, совсем еще юный, и теперь Чуя мог с точностью назвать его школьником – мутная пелена дождя больше не застилала глаза и не мешала видеть. Накахара выпрямился и радостно дернул хвостиком – он был безмерно рад и их спасителю, и дымящимся тарелкам с горячей лапшой, которые парень нес на подносе. Мальчик не удержался и прыснул, увидев активный энтузиазм рыжего неко. Подумать только, а ведь всего лишь полчаса назад этот неугомонный рыжий комок на полном серьезе мог погибнуть... – У вас все в порядке, я смотрю. – Он мягко улыбнулся, аккуратно поставив перед тазиками высокий поднос с тарелками. Осаму заинтересованно навострил ушки и выглянул из-за бортика. Акутагава лишь слабо дернулся, и во взгляде мальчика промелькнули острые искорки беспокойства. Он настороженно выдохнул, осторожно взял котенка на руки и бережно замотал в пушистое полотенце, обращаясь с ним так трепетно, словно бы паковал хрупчаюшую хрустальную куклу. Тревожная забота в каждом прикосновении – Чуя не мог поверить, что люди действительно умеют любить таких, как они. – Не волнуйтесь, – как будто виновато оправдываясь, обернулся он к Чуе и Осаму, – я ничего ему не сделаю, просто унесу в комнату и померяю температуру. Мне кажется, он простыл. Мальчик вышел из ванной, крепко прижимая кулек с Акутагавой к себе, но даже Дазай не чувствовал беспокойства за своего друга – и разве же способен этот светлый ребенок на жестокость?.. Когда парень вернулся, тарелки были уже чисто вылизанными, а Накахара и Осаму сладко дремали прямо в остывающей воде, довольно жмуря глазки. Мальчик умильно вздохнул. С неко всегда так – их начинаешь безмерно любить даже и с первого взгляда... – Пойдемте, спать вы будете в другом месте, – засмеялся он, потрепав котят по мокрым волосам. Чуя смешно фыркнул и помотал головой, разбрызгивая скопившуюся влагу, Осаму только зевнул и недоуменно поднял на парня сонный взгляд, словно и на самом деле не до конца осознавая свое счастье. Оно и понятно. – А ты... А ты не выкинешь нас обратно на улицу? – робко спросил Чуя, мягко схватившись маленькими ручками за ладонь мальчика. – Да разве я смогу? – покачал головой парень и улыбнулся. – Давно хотел себе котенка завести, а тут мне так повезло, что завел сразу трех, – он снова засмеялся. – А, кстати. Меня зовут Ацуши. Ацуши Накаджима. И... Добро пожаловать. *** Рюноскэ хрипло сопел во сне, обнимая Ацуши за шею. Температура у котенка и правда была, но Накаджима дал ему жаропонижающего и налепил на горячий лоб холодный компресс – стало намного легче. Акутагава благодарно прижимался к нему, занимая собой половину подушки. На другой половине спал Осаму, в бессознательном забвении закинув ногу Ацуши на грудь и чуть щекоча оголенную кожу на его плече своим хвостом. Чуя навалился сбоку, положив голову Накаджиме на живот, и пушистая кошачья крепость во всей своей красе строго не позволяла даже пальцем пошевелить лишний раз – нельзя, нельзя будить уставших малышей! "Я не представляю, что буду делать, если ночью захочу в туалет," – обреченно подумал Ацуши.