Прикосновения

      — Ты хочешь принести мне удовольствие?       — А я этого не делаю?       — Когда как.       Я не помню, что говорил потом… Помню, что нашел какой-то повод и быстро вышел из твоего кабинета, в котором ты работал, а я, по своему обыкновению, сидел рядом. Отвлекал? Я не знаю, ты никогда мне этого не говорил.       После моего прихода к тебе… К крысам мертвого дома, потому что там, где я был раньше, меня больше ничего не держало. Там был лишь обман, скрытый притворством, как ты и говорил мне. Так и случилось.       Когда мы были вместе, мне в кои-то веки было плевать на весь мир и его судьбу, когда ты смотрел на меня своими невозможными аметистовыми глазами, когда говорил и прикасался… Ты практически никогда не повышал голос, но он играл столькими оттенками эмоций, что этого было достаточно.       А сейчас… Сейчас что-то резануло, там внутри, когда я шел по коридору к своей комнате. Обычно я ей не пользуюсь, потому что остаюсь у тебя, но.        — Я не прикоснусь, пока ты этого не захочешь, — тихо шепчу, беззвучно закрывая дверь в комнату и прижимаясь к ней спиной.       Пожалуй, я понимаю твоих подчиненных, которые в тебе души не чают. Которые в тебе видят Бога. Они больные, правда, на всю голову, но ни разу меня не обидели. Каждому из них ты позволяешь то, в чем они нуждаются: Гоголь может позволить себе называть тебя «Дос-кун» и дружески хлопать по плечу, Гончаров живет ради твоих приказов, искренне им радуясь, Пушкина я нечасто вижу, но и у него, наверное, есть повод находиться рядом с тобой.       А что же я?.. Почему я пришел к тебе? Почему ты позволил себя тогда поцеловать, и почему потом я выгибался на твоей постели и в твоих объятиях?       Я не знаю. Не знаю, не знаю…       Мы ничего и никогда не обещали друг другу, и я искусал губы в кровь, только чтобы не начать шептать тебе о том, как ты мне дорог, в те моменты, когда отдавался тебе. Не только телом, но, кажется, и душой. Ты это наверняка знал, потому что такому человеку, как ты, просчитать эмоции ничего не стоит. И я мог позволить себе шептать только «Достоевский, Достоевский, пожалуйста…», раз за разом умоляя, чувствуя твои прошивающие тело толчки, кусая до крови губы, когда тело выламывал оргазм.       — Достоевский, — шепчу это в тишине комнаты, буквально рухнув на диван. Даже от воспоминаний скрутило внизу живота. Болезненно, сладко.       Смогу ли я без тебя?.. Никого и никогда я не мог позволить себе назвать своим. Но тогда я забылся и прошептал «мой», едва слышно. Возможно, ты услышал, я не знаю.       Нам это не нужно. Ни тебе, ни мне. Мы слишком разные, но почему тогда это все продолжается?       Потому что приятно.       Я хочу делать тебе приятно.       Но если не могу, тогда и не за чем.       В полутемной комнате выгибаюсь на этом диване, потому что даже в мыслях мне с тобой хорошо. Хорошо и больно — что за мазохизм?       — Прости…       И даже в такой ситуации я все равно хочу тебя, хочу быть с тобой. Член болезненно ноет, стесненный джинсовой тканью, и я сбрасываю ненужную одежду с себя.       Оглаживаю напряженную плоть, задержавшись на головке, проводя пальцами по уздечке, размазывая выступившую каплю смазки, тихо всхлипываю. Потому что сейчас я копирую твои движения. Я их помню, все до единого. Все, что ты вытворял с моим телом. И представлять сейчас, что это ты, — это все, что остается. Это самое сладкое, что остается.       Одной рукой медленно ласкать, а пальцы второй погрузить в рот, представляя, что твои. Покусывать, проводя языком между ними, смачивая слюной и посасывая. Изредка толкаясь чуть глубже, надавливая на язык, ощущая, как тонкие ниточки слюны стекают по губам.       Но мне это сейчас неважно. Важны лишь ощущения.       В полутьме комнаты, опираясь коленом о диван и руками о спинку, прогибаясь в спине, мне хочется, чтобы ты обнял меня… Жарко и горячо — так, как только с тобой.       Влажные пальцы скользят по бедру, к сжатому колечку мышц, надавливая слегка, толкая внутрь два пальца. Срывая с губ тихий стон, заставляя упереться в спинку дивана и прогнуться в пояснице.       — Пожалуйста… — мне остается умолять только пустоту, потому что я помню, как своими пальцами ты изводил меня до криков, до оргазма, от одних только пальцев. Ты был невероятен. Тогда я кончил от одной мысли, что эти пальцы, тонкие, музыкальные, могут меня убить при желании…       И я стараюсь повторить твои движения внутри, когда разум уже туманится, и легкий ветерок сквозняка пробегает по коже, напоминая, что помочь я могу себе только сам.       — Федор, пожалуйста, — внутри прохожусь по чувствительно железе, толкаясь резче, до боли и наслаждения, ощущая, как дрожь бьет все тело. Вторая рука ласкает напряженный член, в том же темпе, что и пальцы внутри… А по комнате уже не стоны, а жалобный скулеж, но я его не слышу, я хочу только одного.       — Мне нужно только одного… Только с тобой, — по щекам слезы, а внутри боль и удовольствие, потому что контроль теряется, и я своими же пальцами слишком резко толкаюсь внутрь, их уже три. Стоит закрыть глаза, и я представляю только тебя — с нежной кожей, темными прядями волос и глазами, за которые я душу продам.       Выпасть из водоворота фантазии заставляет сильная хватка на бедрах и почти рычание знакомого до дрожи голоса:       — Вот значит как? Меня представляешь.       Остатками разума я понимаю, как выгляжу со стороны, и стараюсь вывернуться, а ты дергаешь, откидываешь мою руку и сам проникаешь пальцами во влажное и открытое для тебя колечко мышц.       — Умница какой, все-то ты додумал, да? — в твоем голосе столько усмешки, страсти и еще чего-то, но сообразить я не успеваю. — Раз уж для меня, то я воспользуюсь, — с этими словами пальцы исчезают, и ты толкаешься внутрь уже членом, с первого толчка резко и глубоко. И я кричу, кричу от удовольствия и жгучего стыда, что ошпаривает изнутри. Потому что ты теперь знаешь, что я зависим от тебя. Потому что ты этим воспользуешься, а я и против не буду.       — Федор, Федор, Федор…       С каждым резким толчком твое имя, как мантра. Сжимаю внутри тебя мышцами, стараясь прочувствовать еще сильнее, и слышу приглушенный стон, кончики твоих волос щекочут кожу, когда ты шепчешь на ухо, заставляя окончательно потерять связь с реальностью:       — Ты мой, и я вобью это в тебя каждым толчком. И если ты решил, что можешь уйти, то такого права у тебя нет.       Поясницу простреливает, и я срываюсь, глуша крики, закусив свою руку, чувствуя кровь на губах, но это меня не спасает. Потому, что чувства выплеснулись каплями спермы на свои же пальцы, потому что, почти теряя сознание и чувствуя твою дрожь оргазма, я шепчу:       — Я только твой…