Твоя

У Малефисенты рога витые, глаза огромные и опасные, а душа издырявленная и изношенная мантией старой. У Малефисенты спина белая шрамами изрыта там, где хлопали вывихнутые любовью Стефана крылья. До трели звенящих перепонок, до сбитых в кровавое мясо коленей, до внутривенной скованности Малефисенте яростно больно. Малефисента ненавидит каждого, кто хоть на метр подходит к ней ближе, чем дозволено. Так отчего же ворон, подобострастно зовущий ее «Госпожой», с такой легкостью подобрался к ее выржавевшей от одиночества душе? У Диаваля глаза черные, когда Малефисента смотрит в них, то хруст ее израненного дыхания слышен, наверное, по всем болотам. Когда Диаваль касается ее, Малефисенте выть хочется от того, как спуталось и вывернулось все в ее мыслях. В ее глазах — разбитые зеркала радужных зрачков, в ее глазах — цепь, на которой держит ее Стефан, выжигая с ее спины крылья. Стефан вяжет ей железные хомуты на горло, смеется в ее кошмарах, и лазурь гнойной памяти не позволяет ей проснуться, она скребет ногтями по выбеленной коже, чтобы содрать с себя внутренние нарывы, но криком только горло сдирает до крови, а ногти кожу снимают, как покрывала Саломеи.  — Госпожа, проснитесь, — ей железо кости разъедает, как руки Стефана ее кожу, в груди дребезги сердца или стухшей голой любви. — Проснитесь, ну же!  — Стефан!.. — крик вырывается из содранного горла рассеянной бисерной пылью. — Стефан…  — Он далеко, госпожа, — взгляд Диаваля так похож и так отличается от тех черных глаз, и Малефисента выскребает лицо из памяти, но не может вспомнить его целиком. — Здесь только я. Малефисента подбирает под себя белизну подмерзшей кожи, ей до лопающихся легких страшно, что Стефан вернется.  — Все хорошо? — косой полувзгляд Диаваля выдает тревогу, но она этого не видит — слишком занята, чтобы не выдать себя.  — Хорошо, — тихо соглашается она и врет открыто, и ее выдает-таки янтарное железо ее глазных скважин.  — Я могу..? — он протягивает длинную узкую ладонь, но Малефисента отдергивает издрожавленную болью и страхом руку.  — Не забывайся, — выплевывает она прямо в стеклянистые выбоины его глаз и, поднимаясь, уходит гордо, тяжело опираясь на посох. Диаваль смотрит на хозяйку и головой качает изо дня в день. Она вплетается изморозью ему под кожу, вспарывает стекла его глаз, обжигает кожу огнем, но не подпускает ближе. Малефисенте бы отдохнуть, но не признается ведь — только холодно до лопающихся легких посмотрит, будто червь перед ней, да прочь уйдет. Диавалю Госпожу жалко — ей бы всхлипнуть и к чужим коленям прижаться, ей бы силы набрать хоть немного, хоть раз бы собой остаться, но в ней сгоревшие кости не дают ей покоя. Ей бы восстать или выстрадать — но ни того, ни другого не может, и солнце иллюзорное — Аврора — подтверждение тому. Госпожу жжет чувство вины, а она так устала от ожогов. Чувства у Малефисенты зыбкие, как миражи. Ей к Диавалю хочется, ей хочется покоя и прохлады, ведь он спокойный, такой спокойный, но теплота звезд леденеет в горле, когда она видит его улыбку, обращенную не к ней. К Авроре — дочери названной, золотисто-небесной, союз отрезанных крыльев, солнца и драгоценной короны. Золото, построенное на крови и костях, маленькая Галатея без своего Пигмалиона. Теперь она тянется к Диавалю, а он к ней, и это ведь в порядке вещей — не ты ли, Малефисента, пророчила ей «любимицей всеобщей стать», вот она и стала его любимицей, так что же ты небо, тонущее в твоем горле, не можешь изгнать, глупая, улыбнись до звездоколотых вспышек под веками. Потеряла — так не плачь теперь, сама же говорила, что любви не существует. Вот только не любовь это. Сколотая, выщербленная нужность, и окостенело-больная душа Малефисенты воет, словно шрамы снова лопнули кровавыми пузырями. Почему он всегда уходит? Малефисента скулит по ночам оттого, что ей не хватает чужого тепла, его тепла. Филипп Диаваля не любит — конечно, будь Аврора поумнее, точно бы на Диавале остановилась. И умный, и надежный, а у Филиппа из достоинств только ресницы длинные да вроде бы честь королевская, но выясняется, что даже этого у него нет, когда однажды Малефисента слышит спор этих двоих и идет на голоса.  — …Поверьте, ей со мной лучше будет! — у Филиппа щечки раскраснелись, а глаза горят голой обидой. — Я не знаю, как она вообще жила здесь так долго!  — Филипп, но я… — Аврору перебивают так легко, что ее голос писком слышится.  — Ты, друг мой, перепутал — где можно силу свою доказывать, а где лучше замолчать, — у Диаваля пальцы распадаются на тысячи осколков, и угроза змеится в низком, хриплом голосе.  — Авроре будет лучше среди людей, а не среди нечисти! — кричит мальчишка, и Малефисенте смешно. — И эта… Эта… Эта бездомная рогатая скотина! — выплевывает Филипп, пытаясь найти слова, и Малефисента едва в голос не смеется. Но тут длинные бледные пальцы смыкаются на тощей глотке принца, и ее зареберья смыкаются накрест, когда она слышит тихое:  — Она не бездомная. Она моя. Малефисента выходит из тени. Принц падает на вытоптанную грязную землю болот, а лучи пронзают ее улыбку и волосы.  — Вон, — шепчет она змеино и улыбчиво, но в улыбке сквозит солнцем ликование — любима! любима! любима! — и ее пальцы высекают золото, и искры прогоняют Филиппа прочь. Диаваль оборачивается к ней, в глазах его черных вина и нежность, будто она испотрошила каждую кость под мякотью его сердца.  — Госпожа, простите, я не должен был… Но она подходит к нему тихо, утыкается лбом в его вывихнутое дрожью плечо и чувствует, будто у нее заново вырастают крылья.  — Твоя, — шепчет, и скулящий снег в ее душе наконец оседает на увенчанной рогами голове. Диаваль берет ее руки с ласкающей грешностью и вымывает пепел с ее распятых ладоней. Малефисента думает, что он стал ее новыми крыльями, как она и просила, но совсем не так, как она велела. Она думает, что Диаваля стоит обругать за это последними словами — он никогда не слушается приказов. Но когда он обетованно прижимается губами к ее лбу, ей кажется, что это уже не столь важно.